Колыбельная для моей девочки

– Нет! – Загорский грохнул кулаком по столу и задержал руку. Лицо налилось кровью, челюсти сжались, мышцы на шее вздулись, как канаты. – Я бы ее никогда и пальцем не тронул, – проговорил он сквозь зубы.

– Тогда кто? – дрожа от волнения, Энджи подалась вперед.

Загорский яростно глядел на нее – клокотавшие эмоции угадывались в подергивании мышц. Он боролся с собой, чтобы не заговорить. Было очевидно – ему так же нестерпимо хочется открыться, как и промолчать.

– Семен, вы же знаете, что с ней сталось, – настаивала Энджи, не отрывая взгляда от ярко-голубых глаз.

Границы времени и реальности начали расплываться. – Когда-то вы о нас заботились, Сёма, любили нас с Милой… – Энджи сама поразилась, когда с языка сорвалось уменьшительное обращение. Точно женский голос позвал его: «Сёма!» Тот же голос, что пел колыбельную, а потом кричал ей забираться в бэби-бокс и сидеть тихо.

– И она вас тоже любила, Сёма! Моя мать, Анастасия.

Загорский сжал задрожавшие губы.

– Вы сожалеете о том, что случилось, правда?

Он опустил голову и уставился на свои ладони на глянцевом синем столе.

Огромный человек смотрел на свои руки как на чужие, будто удивляясь тому, что эти руки могли натворить. Скованный цепью гигант, медведь в клетке. Энджи ощутила неожиданное сочувствие.

– Сёма, – она тронула его пальцы. Загорский вскинул глаза. – Скажите мне, кто это сделал, кто их замучил?

Было очевидно, что в нем происходит борьба – Загорский опасается последствий своего признания и страстно желает рассказать правду о прошлом.

Внутренний конфликт – болезненный, ощутимый и мощный. Энджи охватило отчаяние – ей больше ничего не добиться. Загорский сказал все, что хотел сказать.

– Сёма, – настойчиво начала она, – это вы отец Роксаны и Милы?

Его рот изогнулся, словно от физической боли.

– Тест ДНК это покажет, Сёма. Ваша ДНК в базе данных, достаточно стандартного анализа…

– Я не ваш отец, Роксана, – прошептал он, – но я был вам больше отцом, чем он.

Энджи, будто оглушенная, перевела дыхание.

– Кто – он?

Загорский глубоко вздохнул, взглянул на зеркало, за которым, как он знал, стоят и наблюдают сотрудники тюремной охраны, и повернулся к двери.

Он хочет уйти – от нее, от вопросов, от прошлого. Возможно, от чувства вины. От себя.

– Вы ее любили? Анастасию?

Загорский сделал движение встать.

Энджи схватила его за руку:

– Пожалуйста, не уходите! Подождите хоть немного! Вы подарили мне и Миле такие сиреневые кроссовки, с высоким верхом. Положили их в коробки с сиреневыми бантами.