Но тогда дело приобретет международный, можно сказать, характер, а у русских полно липовых бумажек из несуществующих государственных контор. У русских для их организованной преступности даже термина отдельного нет, настолько плотно она связана с правительством.
– А твой отец по-прежнему рыбачит? – неожиданно спросил Мэддокс.
Хольгерсен пристально поглядел на него.
– Нет, – медленно ответил он. – Со старинными рыбацкими общинами, кормящимися от моря, так бывает – их разорил международный рыбный промысел и лососевые фермы на открытой воде.
– А твой отец и остальная родня?
Хольгерсен якобы безразлично пожал плечами:
– Да так, кто где… А вот что интересно, так это что Тарасова поднесла нам Саббонье с Камю на блюдечке. Если она покажет в суде, что они наведывались на блатхату мужика в капюшоне и купили ее и остальных пять девчонок, сутенерша с охранничком присядут до конца жизни… – Кьель показал пальцами решетку.
Мэддокс свернул на парковку возле управления полиции.
– В суде она свидетельствовать не станет. Но у нас есть ее показания, с ними и будем работать.
– В смысле?!
– Я ей обещал.
Остановив машину, Мэддокс взглянул на часы: почти пол-одиннадцатого.
Смирилась ли Энджи с испытательным сроком и явится на работу к одиннадцати?
Эта мысль не давала ему покоя, но сейчас нужно сообщить Флинту о крупном успехе с Софией Тарасовой. Крабовой теорией тоже стоит поделиться.
Ради Софии Тарасовой с ее удивительной храбростью.
И, конечно, ради Джинни. Да, Мэддокс жаждал справедливости и расплаты в том числе и за своего ребенка. Для него это будет значить, что чаши весов наконец выровнялись – он считал себя в долгу перед Джинни, которую едва не убил «Креститель».
Кстати, вспомнил он, сегодня надо везти Джинни к психотерапевту, а потом посидеть с ней в кафе, раз обещал… Они с Хольгерсеном вышли из машины. Мэддокс запер «Импалу», поднял воротник пальто – дождь и ветер по-прежнему не унимались – и зашагал ко входу в управление. Длинные ноги Хольгерсена легко успевали за старшим напарником.