— Где она сейчас?
— Была дома.
— Зря я ее послушал и отпустил. Надо было реально связать, привязать и оставить за закрытой дверью.
— Да, девочка с характером, — Лукас засмеялся и хлопнул брата по спине.
— Кто бы мог подумать, такая маленькая, миленькая. А словно дикая фурия, кровь закипает от нее.
Они стояли, облокотившись на забор загона, наблюдая, как наездник объезжает вороного скакуна. Пыль выбивалась из-под его копыт, он сопротивлялся, пытаясь скинуть наездника, раздувал ноздри. Было видно, как играют мышцы под его блестящей под солнцем шерстью.
— Что мать? — Лукас поправил шляпу и посмотрел на брата.
— Ждет вечером, очередное семейное сборище. Она все играет в идеальную семью, лучшую во всем округе. Хотя прекрасно знает, что это не так.
— Пусть играет, нам-то что от этого.
— Потому что это иллюзия, сказка, которую она сама придумала, пытаясь сохранить то, чего давно уже нет.
— Отец был виноват, но она простила его. Это не наше дело, это их отношения. Это ее выбор и ее жизнь.
— Как можно было простить того, кто предал, не понимаю?
— Может, это называется любовь.
— Не думал, что ты стал таким философом. Тем более не думал услышать это слово от тебя.
— Сам не ожидал, но все больше думаю об этом.
— Нет никакой любви, и не было никогда.
Лукас заглянул в лицо брата, пытаясь понять, серьезно он говорит или шутит.
— А как же малышка, как же Кэндис?
— А тут совсем все запутано.
— Но ты же что-то чувствуешь к ней, я же вижу? Даже я понимаю, что меняюсь именно рядом с ней. Это не просто трах потому, что мне хочется трахаться, ты знаешь, да и все в городе, какая «слава» ходит обо мне. Это что-то другое. Она невероятная, я никогда таких не встречал.
— Да, эта малышка особенная.
Шон тут же вспомнил, как брал ее, как они брали ее вдвоем с братом, делили одну девушку на двоих, в этом не было ничего развратного, мерзкого или аморального.
Братьям не хотелось идти на ужин, все мысли обоих Паркеров были о девушке, но мать не простит их отсутствия на еженедельных семейных сборищах.
Большой сервированный стол, хрусталь и фарфор.