Зато стало без дальнейших комментариев понятно, какой Милованову интерес в жизни и творчестве Полонского. Творческий, красивый, добрый, любимый всеми, кто с ним знаком, он заставил заметить себя — весь мир. И всем своим видом будто говорил таким, как Милованов: «Я сумел, значит, и ты сумеешь».
Ради того, чтобы продолжить разговор о Полонском, Милованов, будто не ссылался несколько минут назад на занятость и график, вышел за ними в коридор. Потом в курилку, где Витя курил и кивал, а Толик продолжал и продолжал говорить.
Когда точно так же, ненавязчиво, Витя выманил его на парковку, сощурившись от солнца, Толик снова посмотрел в глаза Гурову и произнес, спеша, будто Лев уже отказался или передумал:
— Мы можем к Олеже съездить. К Максимову. Мы на предыдущем фестивале познакомились, Олег тогда… Ну, зависел сильно, от веществ, и только недавно про Аджея узнал. Он лечился тогда и завязать хотел. Сейчас диспансер закрыт, помогать некому. Быть не может, чтобы у Олега не было дома чего-нибудь эдакого.
Кто именно хороший парень, Гуров уточнять не стал, чтобы случайно не сбить Толика с нужного настроя. Когда тот отлучился закрыть мастерскую, мужчины переглянулись.
— Душный он, как эта его каморка, — сказал Виктор, провожая взглядом сутулую спину Милованова. — На будущее, только так говорить с ним и можно, сперва хвалить, а потом понемногу, без нажима, спрашивать. Как с ребенком. Ну, с больным немного. Зато, если повезет, будет у нас тема для твоего звонка.
— Работает тихо, прибавки годами не просит, в отпуска не ходит. Их таких, неприметных, сотни.