— Нечем тебе мне помочь, Толик. Но спасибо, что пришел. Заходите.
Сизый и Гуров, неловко кивнув хозяйке, вошли за фотографом, разулись в крохотной, нищей прихожей. Окна и правда были завешаны. Деревянный пол, покрытый местами вытертой коричневой краской, чисто вымыт, однако от стойкого запаха человеческих нечистот это не спасало.
— Не сумел, теть Тось?
Гуров понял, кто скулит за закрытой дверью, но без спроса открывать ее не решился. Сизый молчал. А Толик продолжал говорить, тихо и очень правильно.
— Вы присаживайтесь. — Хозяйка кивнула мужчинам, указывая на разномастные табуретки, видневшиеся через коридор в кухне. — На диван коты нагадили, не предлагаю, уж простите. Ничего нам не нужно, Толик. Просто спасибо, что пришел.
По стойкому запаху мочи было понятно, что на диван нагадили совсем не коты. В квартире не было телевизора. Гуров знал, что на кухне увидит старенькую, кем-то отданную из милости или привезенную с дачи, микроволновку и холодильник, видавший еще царя Гороха.
— Это я завешиваю из-за Олега, сына. Больно ему, смотреть на свет не может. Иногда кричит, боится чего-то. По весне я привязывала да запирала его.
Говорила она так спокойно, будто перспектива зимовать с окнами, забитыми одеялами и ватными матрасами, касалась вовсе и не ее. Сизый поправил фуражку и тихо, но официально спросил:
— Гражданин Максимов, ваш сын, сейчас находится здесь? Мы можем его увидеть?
— Да, конечно.
Тетя Тося отперла ключом едва держащуюся на петлях деревянную дверь.
Запах ударил тараном. Гуров прикрыл глаза и отвернулся от дверного проема. Когда никто из троих не сделал ни шага в сторону двери, совсем еще не старая мать Олега тихо заплакала за их спинами.
Гуров вошел.
Конечно, тетя Тося убиралась здесь.