Наверное, кровь былых воспитанников детского дома имени Шульженко перемешалась на длинном, невероятно длинном лезвии. Наверное, по замыслу сумасшедшего одиночки, возомнившего себя вершителем судеб, это тоже носило какой-то скрытый от остальных смысл. Гуров не думал об этом, потому что в минуту, когда сталь проникла между кирпичей, из глубины кладки раздался звук.
Это не было криком. Но для того чтобы расставить приоритеты, Гурову вполне хватило и его. Перешагнув распластанного на земле, открывавшего и закрывавшего покрытый кровавой пеной рот Милованова, среди разбросанных инструментов он отыскал лом.
Виктор, распинав ногами банки с краской, присел рядом с Миловановым, зажимая рукой его рану. Они оба были в крови. Зацепившись за торчавшую из земли арматурину, Сизый порвал джинсы и поранил ногу.
— Это ж каким упрямым нужно быть.
Толик отступил от своих правил, видимо, счел ангела Полонского достойным исключения. У Аджея оказались связаны руки и ноги. Он был в грязи с головы до ног, потому что палач, устроив неподвижное тело в нише и постепенно повышая стену, уплотнял пространство, засыпая его битым кирпичом, которого на развалинах монастыря имелось в избытке.
— Успокойся… Успокойся, Аджей, все уже…
— Сними… Сними это, развяжи меня!
Полонский принялся командовать и требовать, едва оказавшись без повязки. Гуров не хотел использовать орудие самоубийства, поэтому несколько секунд провозился с путами, освобождая спасенного. Даже ради того, чтобы осмотреть рану, Аджей не желал успокаиваться.