Картина была такой осязаемой, что Иван судорожно сглотнул и перевернулся с живота на бок, так как лежать стало неудобно.
Она пела в душе, видимо, совсем расслабившись от того, что он даже и не думал ночью к ней приставать. То есть он очень даже думал, но так и не решился, боясь нарушить то хрупкое доверие, которое она к нему испытывала. Где-то в глубине души, не отдавая самому себе отчета, он уже знал, что эта женщина в его жизни всерьез и надолго и что торопить ее не следует.
Они дождались Селезнева, и Иван отвез ее, радостную и безмятежную, на работу, после чего поехал в порт, понимая, что там его уже совсем потеряли.
— К похоронам все готово? — спросил Иван.
Похороны Гришки все откладывались, потому что полиция не отдавала тело.
— Да, — отдуваясь, сообщил Большаков. — Ты не волнуйся, Михалыч, я это все на контроле держу. Как только отмашку дадут органы наши правоохранительные (последние слова отчего-то прозвучали как ругательство), так и предадим Гришку земле в лучшем виде.
— Добро, — сказал Иван. — У нас с плановыми ремонтами-то что, а, Николай Петрович? Или мы со всем нашим детективом текущие дела совсем забросили?
— Обижаешь, — басом прогудел главный инженер, и его лицо даже сморщилось от огорчения.
— Хорошо, — кивнул Иван, вполне довольный тем, как работает его правая рука. Большаков был надежный, как сейф, и обстоятельный.
— Я вот думаю, Николай Петрович, что после Нового года рассмотрим мы идею Беляева о наплавных мостах. Ты сам-то про нее чего думаешь?
— Так хорошая идея. И Беляев мужик дельный. Ему Матвеев просто ходу никогда не давал. Сам-то он человек старой формации, консерватор. Новое плохо воспринимал, оттого они и цапались с Беляевым все время. Тот пытался что-то изменить, а потом рукой махнул.