— Ничего, в тесноте, да не в обиде, — успокоила его Лида и, помолчав, добавила: — А то место, в которое ты собрался, это не опасно?
— Нет, что ты. Мне нужно к вдове Гришки заехать. К Галине. Ты ведь ее помнишь?
— Да. Хочешь поддержать ее после похорон? Молодец, Вань.
— Нет. Она сегодня на меня накинулась, как собака цепная. Закричала, что это из-за меня Гришку убили.
— Ну и что? Человек не в себе был. Похороны мужа, ты ж понимаешь.
— Конечно, понимаю. — Иван досадливо махнул рукой. — Ты не думай, я не обижаюсь.
— Хочешь, я и сейчас с тобой съезжу?
— Хочу, — признался Иван. — Я тебе честно скажу, что мне даже страшно ей на глаза показываться. Она так кричала утром, будто правда верит, что это я Гришку убил.
— Езжайте, — решительно заявила Любовь Николаевна. — Мы с Лизонькой пока посуду помоем, сырники на завтрак поджарим, книжку почитаем.
— Да я бы с удовольствием, — уныло сказал Иван. — Кабы это от меня зависело.
Уже в машине, посмотрев на его сосредоточенное в преддверии неприятного разговора лицо, Лида тихонько взяла Ивана за руку. Машину он уверенно вел одной.
Такая не по-женски крепкая рука была у его матери. Иван считал, что это оттого, что мама хирург. Но ведь Лида вовсе не была хирургом. Она педиатр. Или крепость руки зависит не от профессии, а от характера? Стального характера, прячущегося в хрупком и гибком женском теле. При мысли о теле Лиды Иван даже вспотел немного. Больше всего на свете он хотел сейчас никуда не ехать, а запереть Лиду в своей квартире, где не будет никого, кроме нее, его и старого, но широкого и надежного дивана.
— Сперва дело, — твердо сказал предмет его мечтаний с соседнего сиденья, будто послушав его греховные мысли. — Любовь Николаевна права, все неприятности нужно оставить в старом году, а это значит, что у тебя осталось всего несколько дней, чтобы со всем разобраться.
— Не уверен, что смогу.
— Сможешь. — В ее голосе не было ничего, кроме железобетонной уверенности в его силах.