Остальные бросились в разные стороны, полагая, что минометную батарею атаковало большое количество русских. Сосновский бросил пустой пистолет и схватил автомат командира батареи. Две кроткие очереди, и еще двое немцев упали, сраженные пулями. Я побежал на батарею, строго-настрого приказав музыканту и Зине оставаться в лесу.
Бросив винтовку, бесполезную в ближнем бою, я вытащил из кобуры пистолет и побежал за Сосновским. Вот и бронетранспортер с влажной от утреннего тумана броней. Я подбежал к заднему борту и нагнулся, Сосновский тут же запрыгнул мне на спину и, приподнявшись над бортом, двумя точными очередями расстрелял пулеметчика и водителя.
– Бежим! – заорал я, бросаясь через задний борт.
Мы прыгнули в траву, я поскользнулся, и тут кто-то ударил меня по голове. Да так, что я на какое-то время отключился… Пришел в себя в землянке. За самодельным столом, сколоченным из неотесанных досок, сидел человек в кожанке, и под курткой не было видно знаков различия.
– Вы не слышите меня? Я же говорю вам, что мы офицеры НКВД. Отправьте нас в особый отдел вашей части, вашего соединения. У нас ценные сведения из немецкого тыла. Мы работаем по заданию Москвы, и даже не армии и не фронта.
Я поднялся и сел у стены, зажимая голову, в которой гудело и пульсировало. Теперь я видел, что перед командирами стоит еще и Пашкевич. Плечистый сержант на лежанке у стены распаковал скрипки и по одной стал выкладывать их перед командирами.
– Они еще и мародеры! – грохнул по столу кулаком командир в кожанке. – К стенке гадов, расстрелять диверсантов!
Нас схватили. Я стал крутить головой, не видя Зины.