В нашей группе было десять человек, Фрид нам приказывал нарушать связь и ждать нового приказа.
– Что ты знаешь о вчерашнем бое у моста, когда ваша группа должна была переправиться через реку и ударить в тыл охране?
– Я там не был. С Фридом и еще несколькими людьми мы были у мельницы. Он сказал, что поступил новый приказ. Я был возле машины, мы прикрывали группу со стороны дороги, а потом прибежал Фрид и еще один и велел ехать в сторону станции.
– Где сейчас лейтенант Фрид?
– Он оставил заместителя, того, который погиб на перроне, а сам отправился с какими-то захваченными документами к немцам.
– Где он будет переходить линию фронта, в какой штаб какой части он должен прибыть с документами?
– Я не знаю. Он только сказал, что сплошной линии фронта нет, поэтому надеется больше на везение, чем на карту.
– На каком языке он это сказал? – усмехнулся я.
– На русском, – опустил голову Дмитренко. – Он хорошо говорит по-русски.
Машины остановились в лесу, недалеко от опушки.
– Взяли, значит, еще одного? Сколько их еще тут в наших тылах бегает?
– Эта группа практически уничтожена, – ответил я, радуясь, что можно произнести эти слова без натяжки и не кривя душой.
– От меня какая нужна помощь, товарищи? – решительно спросил командир полка.
– Для продолжения оперативно-розыскных мероприятий нам нужно оставить этого пленного диверсанта под надежной охраной, – ответил я. – До особого отдела корпуса нам не доехать, да и времени нет на такие прогоны.
Кожевников повернулся, поискал взглядом своего начальника штаба, потом зычно крикнул:
– Буранов! Павел Борисович!
Нам выделили землянку, а у входа Буранов распорядился поставить часового. Несмотря на то что нам хотелось как можно скорее броситься на поиски Вальтера Фрида, я прекрасно понимал, что шансов на успех у нас очень и очень мало. И чтобы повысить их, чтобы понять, каким путем, куда направится Фрид, нам нужно больше информации.