Если тебя хотят убить из чувства ненависти, здесь действуют хоть какие-то эмоции. А вот когда равнодушно, то это страшно вдвойне. Ты для своих палачей уже не человек, а мертвец.
– Страшно умирать, да? – нарушил молчание Коган и лениво зевнул.
– Вы… Вы хотите меня расстрелять? – не смог сдержать волнения Дмитренко.
– Ты знаешь, Богдан, – задумчиво произнес Коган, – ценность жизни каждого человека определяется ценностью его личности. Ведь как было во все времена, особенно когда процветал рабовладельческий строй.
– Я не… Не понимаю. – Дмитренко снова облизнул пересохшие губы. – Я же все рассказал вам, я раскаялся и согласился помогать!
– Да ну? – Коган сделал изумленное лицо.
Борис неожиданно встал и, подскочив к диверсанту, схватил его за воротник гимнастерки. Тряхнув Дмитренко пару раз, он подтянул его лицом к себе и зарычал:
– Раскаялся или нет, но ты как был подонком, так им и останешься! Прощения хочешь, человеческого отношения к себе? Да ты даже не понимаешь, через что тебе надо пройти, чтобы не заслужить, нет – вымолить себе прощение народа! Матерей, стариков! Ты теперь должен из кожи вылезти и снова натянуть ее на себя! Наизнанку! Ты всю оставшуюся свою никчемную жизнь, если хочешь жить, должен ходить опустив глаза! Где Вальтер Фрид? Где его искать?
– Я не знаю.