Она была страшно напугана и дрожала. Ее некрасивое личико в полутьме рубки казалось совсем старым. Укутанная с ног до головы одеялом – маленькая беженка из тюленьего рая, – она сползла по стенке вниз. И застыла. Я бросилась к ней.
– Карпик! Что случилось, девочка?!
– Я… Я просто испугалась. – Маленькие глаза ее теперь стали бездонными, а у рта залегла горькая складка.
– Тебя кто-то напугал? Ты кого-то видела? – Бедная девочка, она поднималась наверх пустыми, плохо освещенными коридорами, карабкалась по трапам, не зная, что увидит палубой выше…
– Нет… – прошептала Карпик.
Чертов папаша, влюбленный пингвин, токующий тетерев, секси-павиан, ублюдок, – как можно было забыть о дочери.
– Мне страшно, – жалобно повторила Карпик.
– Ну, успокойся, успокойся. Я с тобой!
– Я останусь здесь, можно?
– Конечно, девочка. Ты останешься со мной. Здесь. Антон! – позвала я.
Антон все понял. Он приволок из дальнего угла рубки широкое кожаное кресло и поставил его рядом с большой чашей гирокомпаса. Ничего более подходящего на капитанском мостике не нашлось.
– Можешь здесь устроиться, – сказала я Карпику. – И попытайся заснуть.
– Нет, – сказала она. – Не хочу без тебя.
– Хорошо.
Я села в кресло, а Карпик, как обезьянка, забралась мне на колени. Безропотный Антон накрыл нас одеялом, которое Карпик принесла с собой. Карпик сразу же судорожно вцепилась пальцами мне в шею, жарко задышала в ворот свитера и затихла.
– Ты меня не оставишь, Ева?
– Нет, конечно же, нет, глупенькая… Я с тобой.
– Случится что-то плохое. Я знаю… Я чувствую…
– Ничего плохого больше не будет, слышишь?
– Да, да…"
"Я все укачивала и укачивала ее, баюкала, шептала ничего не значащие успокоительные слова. Наконец она перестала дрожать, а спустя несколько минут уснула.
– Ева! – сказал он и снова повторил мое имя, как будто пробовал его на вкус.