Мост был скользким, ледяная вода погасила мой факел, и я остался в кромешной тьме. Тогда я лег на брюхо и пополз — и нащупывал путь, пока мост не превратился в широкий каменный пол и впереди очень слабо не забрезжил манящий свет. Я пошел к нему и попал в большую пещеру со стенами, испускавшими зеленое сияние. В центре я увидел бассейн с бурлящей водой. Над ней висела туманная дымка. В ноздри ударила вонь, и меня чуть не стошнило, но я сдержался, и, когда подошел к бассейну, насколько позволял исходивший от него жар, вонь исчезла.
А потом я услышал низкий мощный звук со всех сторон, будто сами стены, дрожа, испускали его. Он усиливался, яснел. Мне показалось, что еще немного и моя голова взорвется. Тогда я понял, что я — глупец, букашка, ползающая у ног гиганта. Ну что такой голос может сказать пылинке? Но он сказал… «Ты знаешь, кто говорит с тобой?» — спросил он, и я, стараясь перебороть страх, кое-как выдавил его имя. «Да, это я, давший человечеству огонь, спасший вас из тьмы, подаривший тепло на целую вечность.
Я самый щедрый из богов — но вы всегда желаете большего». Я хотел убежать, но меня подвели ноги, я упал и закопошился на полу пещеры, будто насекомое, ничтожная тварь. Я умолял бога, как захваченный мерим-гер перед ножом воздаяния, кричал, выл и обделался со страху. Но Нишаку неведомы гнев и жалость, он щедр, но его дары могут не только питать и согревать, но и жечь, ибо истина — пламя, обжигающее самую душу. «Талесса Серых Соколов, я знаю, зачем ты пришел, — сказал он. — Твой разум так легко прочесть.
Сплошь гнев и амбиции, а еще, ха, ребенок. Ты воображаешь его великое будущее, веришь, что он поведет лонаков против мерим-гер. Ну так посмотри внимательней, и увидишь». И я увидел сквозь туман памяти жестокость мальчика ко всем, кто окружал его, увидел, как я застал его с задушенным щенком, вспомнил упавшего и разбившегося насмерть старшего мальчика, отправившегося лазать по скалам вместе с моим сыном. Я позволил себе обмануться его ложью о том, что тот мальчик выбрал плохой упор для руки, сорвался и сломал шею.
Но теперь я увидел правду.
Альтурк сгорбился, и на его обветренном лице была такая боль, что даже Кираль поморщилась и отвернулась.
— Вместо того чтобы с благодарностью принять истину, я рассвирепел, нашел силы встать и проклинал Нишака, кричал, что моему сыну суждено величие, он сбросит мерим-гер в море. А Нишак рассмеялся. Затем он сказал мне: «Подумай о моих словах, когда будешь убивать его. А теперь иди».
