— А если кинуть два камня?
— Это великое богохульство, наказуемое смертью. Обычай был священным, дарованным богами. Конечно, с приходом воларцев традиции разрушились и забылись, но королеве Лирне они показались интересными. Исторически, само собой.
— У вас и в самом деле есть ее воспоминания? — спросил Френтис.
Плетельщик хохотнул и покачал головой.
— Ее знания — да. Можно, сказать, что и ее идеи — но они не память, — сказал он, помрачнел и добавил: — А вы опять видели сон.
— Больше, чем сон. Мы разговаривали.
— А если я не приду?
— У нее госпожа Рива. Императрица заставляет ее сражаться на арене. Думаю, если мы не придем, госпожа Рива умрет.
— А вам она дорога? — осведомился Плетельщик.
— Я ее почти не знаю. Но она — сестра моему брату. И потому моя сестра. Я не хотел бы пренебрегать возможностью спасти ее. Но я не могу вам приказывать, да и не хочу.
Плетельщик долго молчал, хмурился и все больше мрачнел, так что его лицо стало казаться старческим, изборожденным морщинами, с печатью невзгод и тяжелых сомнений.
— В детстве я не понимал природы своего Дара, — наконец произнес он. — Если я видел раненое существо, птицу со сломанным крылом или хромую собаку, мне казалось чудесным и похвальным излечивать их одним прикосновением. Но долгое время все, излеченные мной, становились блеклой тенью прежних себя, пустой оболочкой, их чурались сородичи. И я не понимал, почему это так, пока не осознал: мой Дар не только дает, он и забирает.
Плетельщик посмотрел на свою руку, растопырил проворные пальцы.
— Брат, у него был великий Дар, и искушение возникло огромное. Потому я взял, но самую малость. Если бы я забрал все…
Он покачал головой, и в его лице были страх и стыд.
— Эта песнь слаба, но, если хорошо вслушаться, можно понять ее. Она руководит мной, говорит, куда мне следует идти. Песнь позвала меня вслед за вашим братом в Алльтор, привела к королеве, когда та нуждалась в исцелении, и на корабль, отплывший в эту землю.