Правда, настроение было оптимистичнее, чем пять лет назад, когда Елизавета еще не знала, выйдет она из Тауэра или нет. Так же, как и в тот раз, во внутреннем дворе стояла плаха. Тогда на ней обезглавили Джейн Грей, сейчас же ее соорудили для пятерых изменников, приговоренных к смертной казни.
Меня приветствовал сэр Генри Бэдингфилд, все еще пребывающий на посту констебля крепости. Он следил за Елизаветой, когда ее держали в Тауэре. Я благосклонно приняла церемониальный поклон пожилого служителя, затем, когда установилась тишина, поняла, что от меня ждут речей.
– Я не держу на вас зла, сэр Генри, потому что уверена, что пять лет назад вы исполняли свою работу, и делали ее хорошо.
Затем повернулась к замершей свите и произнесла торжественную речь, которую придумала по дороге из дворца в Тауэр:
– Несколько королев Англии превратились в узниц этого места, где по велению людского и божественного суда и оборвалась их жизнь. Я же из узницы стала королевой.
Установилась тишина, которую, впрочем, довольно скоро нарушили восторженные крики. Ну, раз кричат, значит, не перегнула палку и к тому же подвела всех к мысли, что проявлю милосердие в память о том, что вышла из Тауэра в целости и сохранности, а не по отдельности с собственной головой.
Проходя мимо плахи, почувствовала, как мурашки пробежали по позвоночнику, вызывая дрожь отвращения, и все более укрепилась в мысли о том, что собиралась сделать.
Архиепископ, завидев меня, вскочил из-за стола, заваленного свитками, за которым что-то писал.