— Мы девчонки-керпетянки,
Мы отчаянные в дым!
Если речка на дороге —
Через речку полетим!
— И-и-их!
Сильно раскрутившийся хоровод подпрыгнул и под взорами изумленных парней перелетел на другую сторону реки Керепети. Вот он дробит каблуками уже на другом берегу.
— Запросватали телегу
За дубовый тарантас,
Слезы горькие закапали
У лошади из глаз!
— И-и-их! — хоровод закружился так, что уже и лиц девок было не разобрать, и, разом подпрыгнув, перенесся обратно на тот берег, где стояли, разинув рты, обалдевшие парни.
— Я сама гулять не буду
И подругу уведу,
Все ребята — финтиль-винтиль
На резиновом ходу!
В это самое время по тропинке от деревни медленно брел Николай Златомрежев, размышляя о своей судьбе, о том, что было прежде и стало теперь. Вспомнился ему московский университет, который он окончил по экономическому отделению как раз в четырнадцатом году, словно только для того, чтобы сразу же уйти добровольцем на фронт.
Выписавшись из госпиталя и вернувшись в родной Томск, он не без робости пришел к епископу Анатолию Каменскому. Рассказал, что прошел огонь и воду, смотрел смерти в лицо и дал Богу обет до конца дней молиться за людей, чтобы стали они добрее. Он знал Закон Божий, знал службу, так как в роду его были священники.
Никто из парней не заметил, что из деревни к месту гулянки тихонько подошел в простой черной рясе Златомрежев и остановился возле двух разлапистых кедров, глядя на все происходящее. Но Василий как-то почувствовал присутствие священника. Быстро юркнул в дверь и Федьку позвал:
— Зайди и дверь закрой!
— Зачем? — сказал Федька, — чего в избе делать, когда можно дышать вольным воздухом?
— Сказано тебе, зайди! — свирепо воззрился на него старик.