Глинобитные и приземистые избушки тут образовывали такие ходы и лабиринты, что посторонний человек обязательно заблудился бы, рискни он зайти в эти китайские кварталы. Но Федька уже бывал здесь раньше, и хоть и не сразу, но нашел нужную землянку.
Ли Хань встретил его в маленькой устеленной коврами комнатушке. Здесь над порогом висели полосы рисовой бумаги с красными иероглифами, а над теплой лежанкой, под которой был пущен дымоход, висел узорчатый китайский фонарь.
Ли Хань не удивился Федькиному приходу, приказал слуге, чтобы подал зеленого китайского чаю, усадил Федьку в плетеное кресло и спросил:
— Твоя дизертира с фронта?
— Что ты? Какая дизертира?
— Такая грузчика, начальника шлет туда, туда, фронта-фронта.
— Меня в армию не взяли. Меня на психу сдали, а я оттуда ушел, надоело.
— Писиха-писиха, голова больная, гулять Томска нету. Ли Хань тебя прятать нету. Ли Хань начальника уважай! Ли Хань закона — уважай!
— Я к тебе пришел, как к отцу родному! Куда мне еще идти? Спрячь, помоги, я за тебя век Бога молить буду, я отслужу! Отработаю!
Ли Хань внимательно глядел ему прямо в глаза своими раскосыми непонятными глазами.
— Китаиса тебя прячет, твоя клянись головой. Давай рука!
Он надрезал бритвой кожу на Федькином пальце, достал толстый лист бумаги с синими иероглифами и прижал к этому листу Федькин большой палец, отставив на листе кровавый оттиск.
"— Документа-документа! Твоя ходи, обезьянка корми, клетка убирай. Там печка есть! Зима будет — дрова много. Совсем не замерзай. Обезьянка тепло надо! Шибко хорошо есть!
— А выпивка-то будет?
— Хороша работай, травка кури. Ханьшин, выпивка — нету. Обезьянка запах не любит.
Когда стемнело, здоровенный молчаливый китаец увез Федьку в фаэтоне в Заисточье. Там неподалеку от озера стоял китайский обезьяний питомник.
Обучение, впрочем, было не очень сложное. На обезьянку надевали красную соломенную шляпу. В землю втыкали кол, к верху которого была прибита небольшая круглая фанерка.