Всякого, кто сопротивлялся захватчикам, убивали. Счет шел на тысячи. Людей убивали целыми семьями… Шаола передернуло. Какие же ужасы видела Селена в тот страшный день?
— Она написала вам об этом в записке? — спросил он. — О родителях?
Быть может, ему приоткроется какая-то сторона прошлой жизни Селены. Быть может, тогда ему будет легче говорить с ней, когда она вернется… если, конечно, ей вообще захочется говорить.
Нехемия покачала головой:
— Нет. Об этом Селена не писала. Но я знаю.
Она замерла, внимательно глядя на Шаола.
— Откуда вы знаете про ее родителей?
— Что-то можно услышать ушами, а что-то — сердцем.
От пристального взгляда эйлуэйки Шаолу стало не по себе.
— Когда Селена вернется? — спросил он.
Нехемия ответила не сразу. Она склонилась над раскрытой книгой, полной странных символов, очень смутно знакомых Шаолу.
— Она написала, что вернется не раньше чем стемнеет. Если мои предположения верны, ей не хотелось проводить светлое время суток в городе. И особенно в замке.
В доме человека, чьи солдаты убили ее родителей.
Шаол бегал один по туманным дорожкам парка для игр.
Над холмами, окружавшими Рафтхол, тоже поднимался туман. Селена шла по лесу. Из замка она вышла еще затемно и за все это время ни разу не присела. Быстроногая, обрадованная долгой прогулкой, преданно бежала за хозяйкой. Сегодня даже лес казался молчаливым.
Тишина — это прекрасно. Сегодняшний день не для звуков жизни — он для тихого ветра, шелестящего в голых ветвях, для негромкого шума наполовину замерзшей реки.
Ровно год назад она знала, что делать. Видела каждый шаг с предельной ясностью. И действовала. Однажды она рассказала Дорину и Шаолу, что в тот день вела себя вызывающе с охраной и надсмотрщиками соляных копей в Эндовьере. Это было вранье. Вызывающее поведение — слишком человеческое чувство, не имевшее ничего общего с холодной, безнадежной яростью, охватившей ее тогда и заглушившей все остальные чувства.