И ещё эти её веснушки, даже у меня их меньше, и напряжённый, серьёзный взгляд — всё это не даёт покоя. Не понимаю, что шевелится внутри, когда думаю о ней, такой слабой и сильной одновременно. Мне отчаянно хочется её защитить от всего, что может причинить вред и боль, будто этим смогу залить цементом пропасть между нами.
— Зашивать не придётся, — говорит Фельдшер, заканчивая перевязывать стерильными бинтами ладони. — Выпишу пару препаратов, заживёт отлично. Но придётся пару-тройку дней повязки менять, руки не мочить и не напрягать.
Ева застывает, точно Фельдшер ударил её наотмашь.
— Но мне ведь работать нужно, я и так...
— Работать всем нужно, милая барышня, — твёрдым тоном отметает все возражения Фельдшер, — но за несколько дней мир не рухнет.
Ева кивает, а у самой на лице настоящее отчаяние. Вот только пусть попробуют её уволить.
— Если нужен больничный, я помогу, — продолжает Фельдшер, складывая инструменты в чемоданчик. — Вот рецепт, сходите в аптеку, и всё будет хорошо.
И выходит из дома, а я продолжаю стоять возле пустого холодильника, потому что не собираюсь оставлять её одну. Не сейчас.
11. Ева
Несколько дней! Это же целая вечность, когда у тебя три работы и каждая связана с физической активностью. Я не могу, просто не могу позволить себе прохлаждаться, дожидаясь, когда же меня уволят.
Ком в горле от тщательно сдерживаемых рыданий саднит, царапает гортань, но я не могу позволить себе раскиснуть, только не сейчас, когда столько всего навалилось разом.
— Как ты? — раздаётся низкий голос совсем рядом, а я вздрагиваю, потому что за своими переживаниями даже не заметила, что Роджер остался рядом.
Он чертовски смущает меня своей заботой, готовностью помогать. Да даже тем, что стоит, оперевшись на холодильник, полкомнаты своим внушительным телом закрывая, смущает. А ещё смотрит так, словно я хрустальная и дотронуться боится. Я видела, как окаменело его лицо, когда по моей коже там, в коридоре пальцами водил, словно больно сам себе делает.