Похоже, в этот раз попытка снова оказалась тщетной. Кажется, в глазах Джокера проскальзывал страх перед острием собственного ножа, но страх этот, как акулий плавник, тут же исчезал в волнах какой-то первобытной ненависти ко всему сущему вообще. А еще абсолютное непонимание. И здесь трудно разобрать, было ли это непониманием языка, на котором к нему обращались, либо это недоумение по поводу того, что кто-то ему угрожал, а не наоборот. Видимо, представители общества, к которому относился пленник, совсем не привыкли обороняться или чувствовать угрозу.
– Еще языки знаешь? – спросил Джонсон.
– Очень смутно помню китайский и немецкий, – кивнул Сапрыкин.
– Спроси его на китайском.
– Разве у него азиатские черты лица? – Евгений Анатольевич взглянул на Рона.
– Да хрен его разберет, какие у него черты лица. Проклятье, я даже не уверен насчет цвета его кожи.
Сапрыкин задумчиво осмотрел пленника.
– Слушай, Рон, а что если это не просто так?
– Что ты имеешь в виду, Юджин?
– Я в том смысле, что возможно, все эти художества обусловлены не только клинической и самозабвенной идиотией этих людей. Что если они прибыли из таких мест, где жесткое ультрафиолетовое излучение?
Джонсон задумчиво покачал головой:
– Ты имеешь в виду, повреждения озонового слоя из-за войны?"
"– Именно, – кивнул Евгений Анатольевич.
– Понимаю, – закивал Рон. – Мы с подобным раньше тоже сталкивались. Еще когда кочевали по Алеутским островам.