Нам следует благословить благородных сынов этого славного города за их безграничное великодушие и стойкий труд, – выразительно говорил старик, раскинув ладони по разные стороны своего золотого одеяния. – Наш Бог всепрощающий. Таковыми следует быть и нам.
Все внимание в церкви устремилось на Бастьяна, который держал глаза опущенными, а голову склонил в молитве.
Селине понадобилось лишь мгновение, чтобы все понять.
Этот негодяй сегодня расплатился за свои грехи! Своим «безграничным великодушием» он купил себе прощение церкви.
Селина ссутулилась, уперевшись спиной в спинку скамейки, и сложила на груди руки, злясь.
Сначала он отправил своего наглого адвоката, чтобы замести следы перед городской полицией. А теперь обменял золото на всепрощение, будто бы покупает булку. Если не это поступки виновного, то Селина готова сожрать собственную шляпку и целиком заглотить полосатые ленты!
Она снова сердито покосилась на затылок Бастьяна.
Если бы у Селины была хотя бы десятая доля его власти, она бы могла делать все, что угодно, и никто и ничто не могло бы ее остановить.
* * *– Селина! – махнула ей Одетта, сидя в своей блестящей черной открытой карете, которая сочеталась с парой черных, как полночь, жеребцов, остановившихся у ступеней собора.
Сделав успокаивающий вдох через нос, Селина направилась вниз по лестнице к ним.
– Bonjour, Одетта.
– Bonjour, mon amie. – Одетта распахнула кремово-бежевый шелковый зонтик с цветочным орнаментом, и рубины на ее камее из слоновой кости заблестели, отбрасывая солнечных зайчиков. Взгляд Одетты оценивающе пробежал по наряду Селины: – Мне нравится, с какой смелостью ты носишь такие яркие цвета. Они гораздо более интригующие, чем это пастельное море напускной вежливости.
Селина задумалась на мгновение, по-прежнему держа руку против солнца.
– В Париже небо часто очень меланхоличное. Всегда красивое, даже во время дождя, но ему не хватает красок, поэтому мне хотелось обернуть в краски себя.
– Bien sûr[86], – пробормотала Одетта, многозначительно улыбнувшись.