И, может статься, именно из-за этого, отлучившись спустя некоторое время от общего лагеря, он услышал рядом с собой знакомый вкрадчивый голос:
– Слово божье нести язычникам – это разве не твой долг, великий пастырь?
– Сгинь, пропади! – тут же попытался отмахнуться знамением священник, но обнаженная Ирийхасава-нэ, конечно, никуда не исчезла, присев возле его ног.
– Почто гонишь меня, великий пастырь? – Девушка одарила его улыбкой, полной неги и ехидства. – Разве вера твоя не должна удержать тебя от искуса? Отчего прячешь дух свой за молитвы и заклинания, ровно плоть свою за спины казачьи? Может статься, вера твоя недостаточно сильна? Может, долг свой ты с ленцой исполняешь, великий пастырь, и оттого в вере своей ослаб? Ну же, пастырь.
Ирийхасава-нэ поднялась, прильнула к нему, прикоснулась крупными красными сосками к рясе, скользнула ими по ткани, дохнула в самое ухо горячими словами:
– Разве не должен ты идти первым, не боясь смерти, неся перед собой распятие и слово о подвиге Иисусовом? Разве не должен ты денно и нощно заботиться о чистоте помыслов и крепости духовной воинов русских? Разве не должен ты освящать воды и пищу, жилища и земли, кои нужны пастве твоей? – Теплые и мягкие руки язычницы скользнули по щекам священника, опустились на шею, проникая под ворот, отчего по всему телу побежали мурашки, а давно восставшая плоть запульсировала, словно сердце.
Шаловливые пальчики девицы похотливо пробежали по его плоти, и священник застонал, изгибаясь от вожделения, сгреб проклятую язычницу, швырнул оземь и… И упал сверху, целуя глаза и губы, стискивая грудь.
А язычница вздрагивала и смеялась, стонала от наслаждения и обнимала за шею, и тоже целовала, приговаривая:
– Ты слаб в служении, пастырь. Так будь же силен в похоти!
Взрыв сладострастия окончательно лишил отца Амвросия рассудка – и возвращался разум медленно, по капле. Он очнулся уже один, обнаженный, опустошенный и ничего не понимающий.
– Я слаб в вере, – покачал головой священник. – Я проклят, я буду гореть в аду! Я слаб душой. Я слаб в служении.