– Сейчас высадимся, пока они все сонные, святилище окружим в два ряда, и отец Амвросий шамана здешнего низвергнет, а опосля слово божие для язычников произнесет, – потирая ладони, негромко поведала мужу шаманка свой план. – Главное, чтобы казаки первые ни на кого не напали, тогда мы все селение мирно в христианство обратим. Ты токмо рядом со священником держись. Вдруг силы его молитвы не хватит? Тогда придется рогатиной маленько подсобить. После сего идола поганого забираем, крест водружаем и обратно в острог с честью возвертаемся.
– Как ты легко про идола родового сказываешь, – не выдержал даже Матвей. – Нечто не жалко совсем?
– Это мужской бог… – небрежно, с легким презрением отмахнулась юная шаманка. Ее куда больше заботило состояние священника. Интересно, жестокая и коварная Нине-пухуця успела его хорошенько разозлить, дабы добавить силы и ярости в чувства и заклинания? Должна была. Черная шаманка знала, что делать. Да и выглядел отец Амвросий слегка потерянным, с шальным взглядом тиская крест и бормоча себе под нос молитвы.
С первыми рассветными лучами казацкий струг, обтянутый шкурой троерога, с шумом врезался в берег, пройдя между двумя лодочными причалами и один ненароком завалив. Рядом приткнулись лодки, из них тоже посыпались на берег суровые, нахмурившиеся воины.
– В два ряда округ капища становись! – приказал Матвей Серьга. – Спокойно держитесь, други, первыми сечу не начинать!
– Маюни! – поймала паренька за руку юная шаманка, указала на дерево: – Ящерку-выручалочку отпусти скорее, а то как бы амулет не отомстил.
Маюни несколько мгновений колебался, однако общее дело оказалось для него важнее неприязни к сир-тя, и он кивнул, побежал к священной березе здешнего рода, подпрыгнул, ухватившись за нижнюю ветку, стал ловко карабкаться наверх.
Отец Амвросий, ступив на берег, осенил себя знамением, низко поклонился, громко провозгласил:
– Благодарю тебя, Господи, что дозволил мне принести священные имя и слово твое на сии берега языческие, что отныне православными станут!
Между тем Михайло Ослоп, Ондрейко Усов и Ганс Штраубе уже начали деловито обдирать шкуру со святилища, дабы удобнее выгружать оттуда золотого идола.
На свет выскочил растерянный шаман – сонный, взъерошенный, как мокрый воробей, одетый лишь в золотой с лучами защитный амулет.
– На колени, несчастный! – воздел руку над ним священник.