В столовой начал собираться сизый дым, и нечем стало дышать. Фирсов случайно увидел на печке плакатик, гласивший: «Прежде чем разжигать, откройте заслонку на трубе и проверьте тягу!»
Под самым потолком он нашел задвижку, открыл ее, и скоро все наладилось. Алексеева предложила зажечь и камин, и спустя пару минут вся троица сидела около витиеватой чугунной решетки и смотрела на дергающиеся в замысловатом танце оранжевые языки пламени. Потеплело так, что запотели окна.
Женя, прежде чем бегать с бывшим участковым по двору, надела валявшуюся в углу старую собачью шубу с проплешинами и стоявшие там же короткие валенки с заплатками на пятках.
– Ребята, – дрогнувшим голосом проговорила она, – может, над нами ставят секретный эксперимент? Два таинственных Бориса, не менее загадочный Андрей Андреевич… Согласитесь, что все трое явно сумасшедшие.
Бакунин закурил.
– Они, конечно, чокнутые, – сказал он, – но то, что инвалиды и участковый в сговоре между собой, для меня ясно как божий день. Все у них слишком гладко получается. Смотрите: говорил колясочник, что трупы в подвал майор на всякий случай спускает, и что же – спустил! Потом девочку они все видят мертвую… Да мало ли чего!
– Вы как хотите, а я коньяка выпью, – заявил Макс и пошел к холодильнику.
Щелкнула дверца, и послышалось: «Бл…дь!»
– Что там у тебя? – крикнул Сергей, поворачиваясь.
– Голова шефа скалится. Забыл, блин, что ее сюда засунули!
– Говорили тебе, что не хрен коньяк в холодильник засовывать! Он должен иметь комнатную температуру! Аромат теряется. Это тебе не шампанское, – нравоучительно произнес Бакунин, вновь развернувшись к камину.
– Печатка-то золотая с руки пропала, да и коронку, похоже, тоже свистнули, – объявил Фирсов, подходя с бутылкой и стаканами. – Ай да участковый. Как он нам говорил, «ловкость рук…».
Выпили, посидели молча. Потом Максим вытащил сигарету из пачки, понюхал и заложил за ухо.
– Не хотел вам говорить, – вздохнув, начал он, – но я уже был раньше в этой деревне.