— Душевно я тебя просил…
Отступил на шаг и после короткого внутреннего сопротивления, вызванного остатками цивилизованного воспитания, принялся за дело — так, чтобы струя попадала в коридор.
Часовой вскочил с табурета, отпрыгнул подальше, осыпая Мазура отборными перлами русского нелитературного языка. Однако предусмотрительно держался в отдалении, пока не убедился, что фонтан иссяк. Потом взревел:
— Совсем обурел, гад?!"
"— Погоди, — сказал Мазур. — Я сейчас, раз пошла такая пьянка, еще и накакаю на пороге.
Демонстративно повернулся и сделал вид, что расстегивает штаны, повернув голову так, чтобы краешком глаза все же видеть объект. Часовой задохнулся от злости:
— Да я! Да ты! Да своим лепнем вытрешь!
И просунул, дурачок, руку за решетку… Сцапал Мазура за полу пиджака, рыкнул:
— Снимай!
— Сейчас, — сказал Мазур.
Молниеносно развернулся, ловя на захват.
Когда часовой звучно впечатался физиономией в решетку, Мазур нанес ему не столь уж и сильный удар, мигом позже — второй, благородно сделав все, чтобы не покалечить обормота, а только успокоить минут на десять. Подхватил обмякшее тело, вытащил ключ — сразу заприметил, в какой карман парнишка его спрятал — и без особого труда, в два счета отпер камеру.
Затащил туда часового, усадил, прислонив к стене, забрал сигареты с зажигалкой, тщательно запер камеру и уселся на табурет, положив автомат на колени.
И сидел, закинув ногу на ногу, дымя скверной «Примой». Часовой очнулся примерно в расчетное время. С похвальной быстротой осознал случившееся — и, как легко догадаться, в восторг от такого коловращения жизни и превратностей судьбы не пришел, вовсе даже наоборот.
Сначала он рычал, сотрясая решетку.
— Слышь, автомат отдай…
— Ну ты сам подумай, зачем тебе в камере автомат? — спросил Мазур. — Смех один… Заключенным автоматов не полагается. И вообще с часовым разговаривать нельзя. Ты же меня сам только что учил.
— Ну, сука… — он осекся, сообразив, что это не самая удачная реплика для человека в его положении.