Много ль старушенции надо? Да, они устали, можно сказать, озверели оттого, что не могут вторые сутки поймать одну несчастную беременную бабу. Да, Водила и Ржавый – отморозки, рано или поздно сядут опять. Но он, Колян, не уголовник, у него еще ни одной «ходки» не было, на кой черт ему все это сдалось, больших денег захотелось…
Рука старухи дернулась к стоящему на столе телефону, но Ржавый перехватил эту руку и намертво зажал.
– Где она? – еще раз спросил он, выкручивая хрупкие старческие суставы.
Лицо Зои Генриховны стало белым как бумага, но она даже не вскрикнула от резкой боли.
– Ничего не знаю! Ничего вам не скажу! – превозмогая боль, Зоя Генриховна смотрела Ржавому в глаза."
"– Скажешь, скажешь, старая сука. – Водила легким движением накинул удавку старухе на шею. Ржавый поймал и ухватил ее вторую руку.
– Уехала она, – прошептала Зоя Генриховна, когда удавка легонько сдавила ей шею, – уехала давно, два часа назад.
– А что же ты ее звала? – вкрадчиво спросил Ржавый, заглядывая в выцветшие старушечьи глаза.
– Забыла я, не знала, – голос ее был тихим, как никогда.
«Только бы девочка сейчас не вернулась, – повторяла про себя, как заклинание, Зоя Генриховна. – Господи, сделай так, чтобы Леночка сейчас не вернулась, Господи, помоги ей!»
Мутная волна застлала Ржавому глаза. Он сам не заметил, как саданул старухе коленом в грудь. Она скорчилась и стала падать прямо на Ржавого.
Боль была такой страшной, такой нереально жестокой, что Зое Генриховне показалось, будто и не с ней все это происходит. Кухня, лицо бандита, мятный запах жвачки из его рта – все закрутилось и поплыло куда-то вниз. Там же, внизу, в липком розовом тумане, осталась боль, стало легко и хорошо.
И Зоя Генриховна легко побежала сквозь прозрачный, сверкающий снег к нему навстречу.
* * *Ржавый опомнился от того, что Водила орал ему прямо в лицо:
– Ты что, охренел?! Она же мертвая!
Тяжело дыша, Ржавый огляделся.
– Так, Колян, – деловито произнес он, – быстро возьми простыню в комнате.