— Слушаюсь, эфенди, — прижав ладонь к сердцу, поклонился одетый во все черное длиннобородый боевик с белыми, яростными глазами.
— Берите оружие и в путь. Аллах с нами!
Пулемет дернулся — и капрал Протасофф увидел, как моджахед вдруг остался без головы, разбитой пулями. Один из пулеметов душманов заглох.
— Ха… Вот вам!
Появился еще один душман, видно было только его бок — а потом и совсем ничего не стало видно. Душман, положив на бруствер ствол, прижимаясь к пулемету, прицелился, прицелился и капрал Протасофф — но выстрелить не успел.
Что за…
— Четыре.
Стреляя, Гульбеддин имел привычку считать вслух, отмечая каждого убитого. Никто не мог точно сказать, сколько жизней отнял Гульбеддин, но это была трехзначная цифра, а может быть, и четырехзначная.
Рядом, лежа с другой стороны валуна, бил сам амир, он бил из автомата, отсекая короткие очереди по два, автомат стрелял размеренно, как швейная машинка.
— Сэр, вы что-нибудь понимаете?
Коффи вглядывался в бинокль, пытаясь понять, что происходит.
— Наверное, это дружественное племя.
— А что, такие бывают?
— Бывают. Здесь настоящий змеиный гадюшник, все готовы перебить друг друга. Как только мы уйдем — они вцепятся друг другу в глотки."
"Последний из остававшихся в живых душманов вскочил, побежал — и непонятно, кто его убил, то ли морские пехотинцы, то ли зашедшие во фланг боевики из пуштунского племенного ополчения. Под ударами пуль он исполнил целый танец, прежде чем упасть.
— Ты знаешь пушту?
— Несколько слов, сэр. А что?
— Я немного больше. Надо с ними поговорить. Они бы не стали убивать своих просто так, если бы они не имели к этому отношения, — они бы просто обошли место боя.
— Думаете, им что-то от нас нужно?
— Наверное. Надо поговорить с ними в любом случае.
— Может, дождемся вертолетов? Мне было бы спокойнее разговаривать с пуштунами, если бы за спиной у меня висела «кобра».
Уоррент-офицер Коффи передал бинокль.