Не было смысла пытаться вывезти это тело из Цинхая. Нужно было просто освободить тебя.
Смутные картины мелькают в моей памяти – такие же неясные и ускользающие, как обрывки снов, которые пытаешься вспомнить после пробуждения. Я обнимаю орла, он большой и теплый… Я ем остатки ржаной лепешки, найденной в мусорном баке… Я брожу по горам, по тропинкам, протоптанным овцами… Человек в черном приставляет пистолет к моему виску…
– Прости, что не смогли найти тебя раньше, сынок, – вздыхает отец. – В следующий раз точно повезет больше.
– Сколько лет прошло? – спрашиваю я.
– Почти четыре года. Тебе девятнадцать.
Я откидываю голову на подушку и закрываю глаза. Четыре года. Четыре года в полном беспамятстве, вне пространства и времени. Жаль, что я согласился на успокоительное: если бы я сейчас смог плакать, мне точно стало бы легче…
* * *"
"Полгода ушло на физическую реабилитацию. Я буквально учился заново ходить и держать ложку. За четыре года в постели мое тело пришло в полную негодность: я вырос, но был худым, как трость, и слабым, как младенец.
Альцедо исполнилось шестнадцать: мой братишка уже коротал свой первый прыжок в теле чернокожего парня из Руанды. Диомедея училась в школе десульторов.
Эланоидес приехала навестить меня, облаченная в тело какой-то русской красотки, погибшей в автокатастрофе.
– Такое милое тельце, мне нравится… Как тебе?
– Прекрасное тельце, – отвечаю я, хотя ее тело интересует меня сейчас меньше всего. Мне просто охота поболтать с ней за тарелкой равиоли и бокалом вина, как в старые добрые времена.
– Хочешь, останусь на ночь? – невинно вопрошает Элли.
– Это ты пытаешься подбодрить меня, что ли? – смеюсь я.
– Типа того. Мне тебя ужасно жаль, маленький больной десульторчик. Который четыре года не видел женщин.
Она явно издевается надо мной и не особо скрывает это.
– Никогда не слышал ничего более возбуждающего, – фыркаю я.
Эланоидес смеется – так же громко и заразительно, как и пять лет назад, когда мы только-только познакомились.