А потом меня перебросило в тело того, кто был за рулем. Я затормозила, но не смогла справиться с машиной. Разбила тачку и заодно голову этому подонку, вытащила свое тело и побежала, – мой голос куда-то пропал, к горлу подкатил комок.
Я замолчала, боясь в очередной раз разреветься. Боже мой, как же было приятно быть к нему так близко. Я прикасалась к нему руками Ольги, прижималась к нему ее щекой, но какое это имело значение? Сейчас он обнимал меня и никого другого.
– Тот, кто сидел сзади, стал преследовать меня. Он увидел, что я отдала тебе тело, и сильно испугался.
– Теперь все позади, – мягко сказал Феликс.
– Как? Как ты мог догадаться? Ты такой же как я, да?
– Не совсем.
– Меня тошнит от твоих секретов, – вздохнула я.
– Знаю, – ответил он.
Феликс ничего не расскажет мне… Как обычно. Будь у меня хотя бы десять-пятнадцать лишних минут, наверно мне бы удалось вытянуть из него что-то, но этих минут у меня не было.
– Феликс, кажется, сейчас я буду возвращаться.
Он держал меня за руки и не спешил отпускать.
– Иди ко мне, – попросила я, наслаждаясь двусмысленностью фразы и делая шаг назад.
– Иду, – ответил он и направился к дому.
Я прислонилась к дереву, еле держась на ногах и с дрожью ожидая того момента, когда наконец «вернусь».
* * *– Держись, – услышала я. – Я отнесу тебя в комнату.
Я обняла Феликса за шею, разглядывая перебинтованную руку.
– Моя рука! Она не болит!
– Да, я уже обезболил ее, – сказал он с мрачной ухмылкой.
Восемь шагов по ступенькам, поворот направо, дверь в мою комнату.
– Откуда ты знаешь, где моя комната? – насторожилась я.
– Кое-что время от времени вспоминается.
– Это хорошо. Надеюсь, однажды в твоих воспоминаниях появится Анна… И я.
– Я бы предпочел, чтобы это никогда не случилось, – отрезал он.
– Почему?
Феликс посадил меня на кровать, открыл окно, в комнату рванул упоительный ночной воздух.
– Потому что это порой тяжелее, чем можно вынести.
– Я помню твое лицо, когда ты увидел Анну впервые. Ты что-то почувствовал, да?
Феликс остановился у окна в полосе лунного света, его лицо было задумчивым. Он не ответил.
– Прошу тебя… – взмолилась я.
– Кошмарную боль.
– Значит, есть чему болеть! Значит, любовь и раскаяние – они все еще…
– Лика, память – это такая вещь, которая способна хранить не только радужные моменты, не только любовь и раскаяние.