Покупать его нет смысла, все равно работать не будет. Голова великана была перевязана пропитанной кровью тряпкой, а взгляд был потерянным. Внезапно дан посмотрел на Приска, чем ввел его в неописуемый ужас. Никогда еще купец не встречал настолько опасного человека.
— Дай нож, купец! — прохрипел воин. — Я зарежусь. Дай!
Приск вздрогнул от неожиданности, а потом с интересом посмотрел на воина. Он неплохо понимал германские наречия, ведь они не слишком отличались от языка, на котором говорили кельнские франки.
— Дай нож! — свирепо посмотрел на него дан. — Я не должен умереть от рук палача. Мой отец будет опозорен, если я умру на виселице, словно провинившийся трэлль[41]. Один не примет меня, а мои друзья в Валхалле будут смеяться. Они-то умерли, как настоящие воины. Не то, что я… — на его лице было написано неподдельное горе.
— А если я выкуплю тебя и отвезу к одному конунгу, — спросил Приск, глядя в страшные глаза убийцы.
— Если я смогу умереть, как воин, то буду служить этому конунгу, — не задумываясь, ответил воин. — Я буду должен ему его жизнь.
— Это как? — раскрыл рот купец. Он был не силен в обычаях дикарей.
— Я Сигурд Рваное Ухо, сын ярла Эйнара, сына Хьёрдиса, который был сыном Бьёрна, который был сыном Харальда, который был сыном Эги. Я клянусь именем Тора! Я буду служить этому конунгу, пока мой долг не будет уплачен. А уплачен он будет, когда я спасу его жизнь, — пояснил дан.
— Жди! — бросил купец и пошел договариваться к страже. Купить пленных было нельзя. Но ведь то, что нельзя решить деньгами, можно решить большими деньгами. Десять солидов для трех стражников — огромные деньги. Они и золота никогда в руках не держали, обычные же землепашцы. Они с этой войны принесут домой куда меньше, чем стоимость коровы. Три солида — это честная цена «доброй коровы с целыми рогами».
— Руки не будем развязывать, он же на голову больной, — пояснили они. — Уводи его отсюда поскорее, ради святого Мартина. Если десятник увидит, не сносить нам головы.