Он говорил так уверенно, что я позволил усталым мышцам расслабиться и повалился в траву. Облака плыли надо мной, причудливо изменяясь, иногда устрашая своим обликом, иногда чаруя и даря добрые предзнаменования. По облакам можно было лишь погоду правильно угадать, а во всем остальном не всякий ведун мог разобраться.
– Чужак, – спросил я ведуна. – А Росомаха где?
– Ушла в лес. Не любит она на люди показываться.
– Как ты?
– С чего так решил? – вопросом на вопрос ответил ведун.
Я почуял в его голосе настороженность и сел:"
"– Да лицо все прикрываешь, людям не показываешься.
Меня прервал смех Чужака. Так он еще никогда не смеялся. Казалось, будто взошло над Мутной еще одно солнышко, так тепло стало на душе, и птицы затренькали звонко, словно весну встречали. Я удивился, что жнецы на том берегу не заметили, не обернулись в нашу сторону, а продолжали неутомимо трудиться, монотонно вытягивая какой-то невеселый мотив.
Я посмотрел на смеющегося ведуна. В его глазах веселыми огнями плясали колдовские искры. Опять ворожит? Зачем?!
– Не пугайся, – заметил мое недоумение Чужак. – Не ворожу. Так ты решил, будто я ненароком повредить боюсь, потому и глаза скрываю?
Вопрос в сочетании со смехом был обидным, но почему-то у меня не возникало желания обижаться, и я просто ответил:
– Думал…
Чужак смеяться перестал, но улыбка не сошла с его лица:
– Я с силой родился.
Не хочет, и не надо. Его дело – ему и решать, а меня иное тревожило. Ладога. Там, в городище, Меслав, а здесь, на другом берегу, – его погибель.
С треском круша невысокий кустарник, к нам подошел Медведь и, пыхтя, признался:
– Ух, еле отыскал. Кабы не следы… Он повернулся назад и закричал:
– Эй, Лис! Тут они!
Издалека отозвались знакомые голоса, зааукали, каждый на свой манер. Бегун протяжно, плавно, словно песню петь собирался.