Да и я, казалось, заранее знал, что увижу в его горнице. Чисто и пусто… Даже лавка всего одна – едва разместились.
Ведун встал поближе к каменке, скинул полушубок, тряхнул длинными волосами:
– Сказывайте – зачем пожаловали?
Быть того не может, чтоб не знал он! Не глазами – душой я его видел! Ведает Чужак про Вассу!
Я глянул на Эрика. Большой мукой дался ньяру путь до Ладоги. Сломал гордыню, смирил боевой норов… Для него это похлеще, чем семерых врагов разом завалить.
– Сам знаешь, – грубо ответил я волху, – к чему спрашиваешь?
Не боялся я его. Знал – убить может, в создание богомерзкое обратить, огнем сжечь – а страха не было. Остался страх в синем море и на валландском снегу…
– Верно. – Волх сжал руки. Высунулись из рукавов золотые змеи-браслетки, сверкнули недобро. – Знаю и не стану ньяру помогать.
Эрик вскинулся, вспыхнул сухой хворостиной:
– Старые обиды поминаешь?!
– Обиды? – Чужак крутнулся к печи, согнулся, словно ударили его, зашипел по-змеиному: – Думаешь, из-за пустой обиды прокляли твой род волхи? Что знаешь ты, глупый слепой щенок, о моем племени? Ничего! Разве помнишь ты, как ньяры прогнали нас на кромку, к нежити и ведогонам? Разве твои пращуры проходили сквозь холод и мрак, оставляя бессмертную душу на руках Морены? Разве ты плакал кровью над покинутой родиной, ты мучился, видя, как слепнут без нас люди, как смыкается меж ними и их духами кромка? Нет! Твое сердце не болит за тех, кто едва видит сквозь пелену загадочные очертания, слышит неясные голоса…
– Я не понимаю, волх, – перебив Чужака, честно признался Эрик.
– Конечно, – зло хмыкнул тот. – Ты слеп. И люди слепнут. Еще немногие способны различать кромку и говорить со своими ведогонами, но время завершит то, что не успели твои предки.