Вставали из закорючек и черточек великие деяния, поднимались мудрые, сильные люди, смотрели добрые, могучие боги… Как мечталось хоть глазочком на те времена глянуть, хоть словечком с могучим Болотом перемолвиться!
Всю зиму я над рунами сидел, а весной случилось нежданное… Средь погожего вешнего дня заколотился кто-то в нашу дверь, задышал тяжко у порога…
Старик дела отложил, прислушался.
– Войди, кто бы ни был и какие бы вести ни нес! – велел пришельцу неведомому.
Двери распахнулись, заклубился на пороге морозный пар, а посреди него – знакомец да обидчик мой прежний – погодок Хорек… На меня он и не глянул, в ноги Старику бухнулся:
– Спаси, родимец! Разбери по совести! Останови! Отец мамку… Убьет!
Старик поглядел на его исполошное лицо да на трясущиеся руки, поморщился:
– А родичи на что? Неужто не могут ревнивца приструнить? Отец-то, небось, опять за старое взялся?
Хорек всхлипнул, кивнул.
Старик сопел, недовольно покряхтывал, не хотел на мороз выходить. Старость всем нелегка, а после восьми десятков весен вовсе невмоготу становится… Кряхтел он, корчился и вдруг повеселел неожиданно:
– Вот, Хитрец, и тебе дело сыскалось…
А дабы не счел я его слова шуткой, швырнул на мои плечи теплый полушубок.
Хорек уставился на меня точно баран на новые ворота, даже плакать перестал. Я не меньше его труханул и растерялся, но Старику перечить не посмел – вышел за дверь.
У крыльца уж толпился народ, судачил – убьет Клемень жену иль не убьет… А из-за дверей так кричали да гремели, словно не двое в избе дрались – дюжина. Подмывало меня плюнуть на все и опрометью прочь кинуться, но не смел Старика подвести – что о нем подумать могут, коли я от дела убегу?
Я к самым дверям протиснулся, вслушался – хоть что разобрать…
– Убью, змея!!! – гремел Клемень, а Сипачиха лишь плакала да выла.
Наш род от женщин пошел – ими славен! Нельзя сосуд драгоценный, в коем жизнь человеческая зарождается, кулаками бутузить!
– А ну отпирай! – завопил я.
Родичи за спиной стихли.