У школьников были каникулы, и детям из «крайнего дома» всегда хотелось встать на несколько часов раньше, чем обычно. На лугах, окружавших Фордлоу, росли грибы, и иногда Лоре и Эдмунду разрешали собирать их, чтобы поджарить на завтрак. Но чаще их не пускали, поскольку росистая трава портила обувь.
– Угробить отличную обувь за шесть шиллингов ради грибов на шесть пенсов! – в отчаянии восклицала мать.
Впрочем, для этой цели дома хранились старые башмаки; брат с сестрой одевались, тихо спускались вниз, чтобы не потревожить младших, и с кусками хлеба с маслом в руках отправлялись в росистый утренний мир.
На фоне колышущихся золотых полей живые изгороди казались темными, тяжелыми, глянцевитыми от росы; мельчайшие капельки унизывали тонкую паутину, а детские ступни оставляли на влажном дерне продолговатые темные дорожки. В воздухе витали ночные ароматы соломы, цветов и влажной земли, небо было покрыто пушистыми розовыми облачками."
"В течение нескольких дней, недели или пары недель поля стояли созревшие для жатвы.
Благоговейно пораженные, но в то же время воодушевленные безмолвием и ясной, чистой красотой зари, дети шли по узким полевым тропинкам, по обе стороны которых шелестела пшеница. Лора порой делала шаг в поле, чтобы дотянуться до мака, или срывала побег вьюнка с похожими на чистенькие хлопчатобумажные платьица бело-розовыми цветками, чтобы украсить шляпку или подпоясаться, а Эдмунд устремлялся вперед, краснея от негодования при виде сестры, бездумно топчущей колосья.
В полях, где начиналась жатва, царила деятельная суета. В этой местности уже появилась механическая жатка с длинными красными вращающимися лопастями, похожими на мельничные; но мужчины считали ее вспомогательным средством, фермерской игрушкой; большую часть работы по-прежнему выполняла коса, им и не снилось, что когда-нибудь она уйдет в прошлое.