Ухмыляясь, я поднялся с погребка и поставил все на свои места. Затушив свечку, я направился в дом Гостомысла. Нужно поговорить с ним по поводу похода. Может быть, получится подвинуть его сроки или же выклянчить разведывательскую миссию на Гунальфа.
Вечерело. Солнце садилось за горизонт. Пахло тиной и дымом. Группа мальчишек пронеслась с гиканьем в сторону пристани. Навстречу мне шел отец. Сообщив о прибытии ладьи с матерью и дядей, я поменял первоначальный маршрут и мы направились к берегу.
Пришвартованное судно было самым большим из виденных мной в этом времени.
Возле судна, спиной к нам, стоял грузный мужчина, руководящий процессом. Рядом на бочке сидела женщина, ворчавшая на закончившуюся качку и долгожданный берег.
Гостомысл хлопнул по спине мужика, того аж подбросило. А силен папаша. Силушки достаточно. Мужик оказался Радомыслом, моим дядей. Если бы не шрамы отца, то этих двух старых качков можно было бы назвать близнецами, на столько они были похожи друг на друга.
Рядом сидела моя мама. Руяна. Что-то общее между ней и Умилой явно прослеживается. Те же черты лица и даже фигура. Припорошенные сединой волосы закручены в пучок. Дорожное платье пестрело яркими цветами, выдавая в ней значимый вес в местном обществе.
И тут Штирлиц чуть опять не «спалился». От этого взгляда хотелось сбежать. Казалось, он видит душу. Бывают такие люди, которые могут так посмотреть, что даже не имея грехов за душой, хочется признаться в убийстве Кеннеди. Нет, это не колючий взгляд, это взгляд в твое нутро. Может быть у меня такая реакция на нее из-за того, что ее глаза были разных цветов, синего и зеленого.
Почему я так реагирую? Даже если она скажет, что я не ее сын, то, что изменится? На крайний случай я просто сбегу, куда глаза глядят. Не убьют же меня, в конце концов!
Руяна вскочила и опрометью кинулась в мою сторону. Не зная как реагировать, я застыл, словно парализованный.