Эркюль Пуаро

Может быть, именно пробуждение весны вызвало в нем мятежное нежелание принять окончательный приговор? Или что-то другое? Что-то, шевельнувшееся в глубине его мозга: слова, фраза, имя? Разве все это не закончилось слишком аккуратно, не совпало слишком точно?

Эркюль Пуаро вздохнул. Он обязан совершить еще одно путешествие, чтобы заглушить все возможные сомнения. Он должен поехать в Вагре-лез-Альп.

VIIIЗдесь, подумал он, действительно край света. Этот снежный карниз, эти разбросанные там и сям хижины и приюты, в каждом из которых лежит неподвижное человеческое существо, сражающееся с коварной смертью.

Так Пуаро наконец приехал к Катерине Самушенко. Когда он увидел ее, лежащую с ввалившимися щеками, на каждой из которых горело ярко-красное пятно, увидел длинные, исхудавшие руки, вытянутые поверх одеяла, в нем шевельнулось воспоминание. Он не помнил ее имени, но действительно некогда видел ее в танце и был захвачен и очарован чудесным искусством, которое заставляет людей забыть о самом искусстве.

Он помнил Михаила Новгина в роли Охотника, прыгающего и вращающегося в том странном, фантастическом лесу, который создало воображение Амброуза Вандела.

И вспомнил красивую летающую Лань, вечно преследуемую, вечно желанную, золотое, прекрасное создание с рожками на голове и сверкающими бронзовыми ножками. Он вспомнил, как она падала в финале, подстреленная, и как Михаил Новгин стоял растерянный, с телом убитой лани на руках.

Катерина Самушенко смотрела на него с легким любопытством.

– Я вас раньше никогда не видела, правда? – спросила она.

– Что вам от меня нужно?

Эркюль Пуаро слегка поклонился.

– Сначала, мадам, я хочу поблагодарить вас – за ваше искусство, которое когда-то подарило мне прекрасный вечер.

Она слабо улыбнулась.

– Но я здесь также по делу. Я долго искал, мадам, одну вашу горничную; ее звали Нита.

– Нита? – Она уставилась на него широко раскрытыми, испуганными глазами. – Что вы знаете о... Ните?

– Я вам расскажу."

"Сыщик рассказал ей о том вечере, когда сломалась его машина, и о Теде Вильямсоне, который стоял, мял в руке кепку и говорил, заикаясь, о своей любви и своих страданиях.

Балерина слушала очень внимательно.

Когда он закончил, она сказала:

– Это трогательно, да, это трогательно...

Эркюль Пуаро кивнул:

– Да. Это сказка Аркадии, не так ли? Что вы можете рассказать мне, мадам, об этой девушке?

Катерина Самушенко вздохнула:

– У меня была горничная, Хуанита. Она была хорошенькая, да... веселая, светлая душа.