– Величайшего врачевателя погубил бестолковый хаким!
– Учитель в сознании?
– Он дал свободу своим рабам, – сказал, кивнув утвердительно, мулла, – а имущество свое велел раздать беднякам.
– Можно мне войти?
Аль-Джузджани махнул рукой.
Оказавшись в комнате, Роб испытал потрясение. За те четыре месяца, что они не виделись, плоть Ибн Сины словно истаяла. Закрытые глаза глубоко запали, черты лица заострились, натягивая восковую кожу.
Аль-Гури причинил своим лечением вред, но это лишь ускорило неизбежную развязку, к которой шел рак желудка.
Роб взял Ибн Сину за руки; там уже оставалось жизни так мало, что Робу даже трудно было что-то выговорить. Глаза Ибн Сины открылись, и его взгляд пронизал Роба. Тот почувствовал, что эти глаза способны проникать в его мысли, так что притворяться не имело смысла.
– Отчего так происходит, Учитель, – с глубокой грустью спросил он, – что лекарь, могущий делать столь многое, уподобляется гонимому ветром листку, а подлинная власть остается у одного лишь Аллаха?
К его несказанному удивлению, исхудавшее лицо Учителя озарилось светом улыбки.
– Это та самая загадка? – робко спросил он.
– Это она… мой европеец. И ты должен весь остаток своей жизни… провести в поисках… разгадки.
– Учитель!
Но Ибн Сина снова закрыл глаза и не отвечал. Роб немного посидел с ним в молчании.
– Я мог бы, никем не прикидываясь, поехать в другие места, – проговорил он по-английски. – В Западный халифат: в Толедо, в Кордову.
Старик не мог понять из этого ничего, кроме собственного имени, но открыл глаза и слабо сжал руки Роба.
– Только коснуться края вашей одежды. Величайшего в мире врачевателя, – прошептал Роб.
Он едва мог вспомнить лицо усталого, сломленного жизнью плотника, своего родного отца. Цирюльник относился к нему по-человечески, но никакой любви к нему не питал.
– Прошу вас, благословите меня.
Ибн Сина произнес несколько отрывистых слов на арабском языке, но Робу было необязательно понимать их буквальный смысл. Он понял, что Ибн Сина уже давно благословил его.
На прощание он поцеловал старика.