Ожидая погони, которая могла появиться в любую минуту, она даже не решалась снова надеть женскую одежду и была вынуждена терпеть собственный нелепый вид – в портах, в больших мужских поршнях и широком коротком кожухе, она выглядела немногим лучше неуклюжего соломенного Ярилы, которого в летние праздники наряжают только для того, чтобы тут же растерзать[14].
От жалоб и сожалений ее удерживали только гордость и сознание, что она сама так решила и сама выбрала именно этот путь. Она скорее согласилась бы замерзнуть в лесу, чем позволить навязать себе чужую волю.
– Куда мы идем? – однажды спросила она Хедина. – Я все время жду погони. Ты знаешь в этих краях хоть какое-нибудь укрытие?
Был еще один темный и холодный вечер из вереницы таких же вечеров. Дружина выбрала поляну для ночлега, нарубила веток, а для княгини сделали нечто вроде шалаша под низко опущенными лапами старой ели. От ветра он еще спасал, но от мороза – ничуть, и Избрана с содроганием думала, что ей опять предстоит холодная ночь – когда кончик носа, высунутый из-под шкуры, замерзает до бесчувствия.
– Нас не будут искать в этой стороне, – ответил варяг. – Нас будут выслеживать в направлении Смолянска или каких-нибудь ваших городов.
– А мы куда идем? – Избрана беспомощно огляделась.
– К плесковским кривичам.
– Зачем? – изумилась княгиня.
До этого она думала, Хедин бесцельно кружит по лесам, чтобы сбить погоню со следа, но конечной их целью будет все-таки Смолянск или какой-то из своих городов.
– А затем, что только там тебя не достанет твой брат Зимобор и его новый родич Столпомер.
– Но я должна быть в Смолянске! Там все наши люди, там…
– В Смолянске ты больше не княгиня, и ты это знаешь не хуже меня, только не хочешь признаться.