Теперь они лежали спиной друг к другу.
– Я не могу так жить. Такой была моя жизнь в Советском Союзе – ловушки, бегство, ложь, страх. Это не может стать моей жизнью в Америке. Это не может быть тем, чего ты хочешь для нас.
– Я просто хочу тебя. Я бы увезла тебя за Уральские горы, мне плевать, скольких людей ты убил, когда дезертировал. Я знаю, это непростительно, но мне все равно. Ты мне нужен, пусть ты бежишь, скрываешься и лжешь. Ты мне нужен любым. Мне все равно, насколько это будет трудно. Все и так было трудно.
– Таня, пожалуйста… Ты же не всерьез.
– Ох нет, я всерьез. Как плохо ты меня знаешь! Лучше возьмись-ка ты снова за тот тест в журнале, Шура.
– Верно. Очевидно, я совсем тебя не знаю. Как ты могла скрывать все от меня?
Татьяна не ответила; она лишь глубоко вздохнула.
Она сжалась в комок, как зародыш в утробе, но он развернул ее, отвел ее руки от лица:
– Ты все это время обманывала меня, а теперь заявляешь, что не поедешь со мной?
– Пожалуйста… – прошептала Татьяна. – Пожалуйста, ты же просто слеп! Умоляю тебя, умоляю, увидь причину! Послушай меня! Мы не можем отправиться к ним!
– Я уже сидел в тюрьме, – сказал Александр, сжимая ее запястья, удерживая ее.
– Видишь, вот в том-то и разница между нами. Я хочу просто жизни с тобой, – ответила она, уже не пытаясь высвободиться, а просто безвольно лежа в его руках. – Я уже говорила это тебе там, в России. Мне не важно, будем ли мы жить в моей холодной комнате на Пятой Советской, со Стэном и Ингой под дверью.
– И постоянно бежать, прятаться и вечно бояться? Ты этого хочешь?
– Что угодно, – со слезами пробормотала она, – лишь бы с тобой.
– Ох, Таня… – Он отпустил ее.
Она подползла ближе к нему, схватила за плечи и встряхнула.
– Ни сейчас, ни в России, никогда, – гневно всхлипнула она, – ты никогда не защищался ради меня, ради Энтони!
– Тише, тише… Иди ко мне.
Но она отказалась от его объятий, она умоляюще стиснула руки:
– Пожалуйста, не надо туда ехать! Ради Энтони. Ему нужен отец.
– Таня…
– Ради меня, – шептала она.
Вернувшись назад во времени, они словно лежали в постели в ноябрьском Ленинграде.
– Я поклялась себе еще в Берлине, – бормотала Татьяна, уткнувшись в грудь Александра.