Я же не для того нашел его в горах Святого Креста, чтобы видеть, как он умирает. Нашел его, спас его, сделал трахеотомию…
– Паша… ты слышишь меня?
– Слышу…
– Что не так? Где болит? Я очистил твою рану. В чем дело?
– Я весь горю.
– Нет, ты в порядке.
– Александр, я же не… не умираю, нет?
– Нет, ты в порядке.
Александр прямо посмотрел на него. Не моргая. Если он мог смотреть прямо, храбро и спокойно в лицо беременной Татьяны и лгать, отсылая ее прочь навсегда, давая ей лишь один смутный шанс на то, чтобы выжить, он может найти в себе силы смотреть на ее брата, прежде чем тот уйдет навсегда.
– А почему я чувствую себя так, словно умираю? – говорит Паша, и его дыхание становится тихим, неглубоким.
Он хрипит. Александр уже слышал такой хрип тысячу раз, неровный хрип умирающего. Но это же Паша! Он не может умереть!
– Не умираешь, все будет в порядке.
Паша шепчет:
– Ты мне врешь, ублюдок!
– Не вру.
– Александр, – хрипит Паша. – Я вижу ее!
– Кого? – Александр чуть не роняет Пашу на землю.
По лицу Паши текут слезы.
– Таню! – вскрикивает он, протягивая руку. – Таня! Иди сюда, поплаваем вместе еще разок! Всего еще раз через Лугу. Пробежимся вместе по лугу к реке, как тебе нравилось в нашем детстве. Ты моя сестра…
Он тянет руку к чему-то рядом с Александром, а тот и сам словно призрак, потрясенный и бледный.
– Мы в лодке на озере Ильмень. Она сидит рядом со мной… – шепчет он.
И тогда Александр понимает – невозможное случилось.
Он еще день несет на спине мертвого Пашу по зимней Германии, отказываясь поверить в то, во что поверить нельзя, отказываясь похоронить его в мерзлой земле.
Теперь, сидя на подоконнике в старом здании исполнительной власти, Александр признает, что мир, в котором исчезнувший брат Татьяны мог умереть из-за того, что наступил на ржавый гвоздь, был миром, где армейские силы иногда не помогают выиграть.
Вдыхая никотин, Александр закрыл глаза. Он не видел ее рядом с собой – по крайней мере, это уже было что-то. Татьяны, которая всегда сидела с умирающими, сейчас с ним не было.
В Катовице умер один надзиратель, и его похоронили в гробу! Кое-кто проявлял недовольство, включая Успенского, включая Пашу.