Забрав из ее рук полотенце, Александр прижал ее к себе, поставив между своими ногами, его руки скользнули под шерстяную трикотажную юбку, к обнаженному пространству над чулками. На ней были узкий атласный пояс для чулок и тонкие нейлоновые трусики. Подняв ее свитер, Александр прижался губами к теплому животу и молча погладил ее бедра; его пальцы скользили, скользили, становясь все более настойчивыми, пока он не почувствовал, как загорается ее кожа, теплеет…
Когда ее руки обхватили его голову, а ее дыхание ускорилось, Александр уложил ее на диван и слегка раздвинул ей ноги, чтобы видеть, как он ласкает ее бедра.
– Шура, пожалуйста…
– Ладно, детка.
Он склонился к ее груди, продолжая гладить. Прошла еще одна дрожащая тревожная минута. И еще одна. Выпрямляясь, Александр прошептал:
– Посмотри на себя… твои соски такие твердые, ты сама такая теплая, мои пальцы касаются тебя, гладят, снова и снова… прямо по краю трусиков… Таня, ты ощущаешь меня?
Она едва шевелилась, с трудом дышала.
– Я могу еще немножко сдвинуть твое белье, вот так, совсем немножко, по дюйму…
Она застонала. Его пальцы не останавливались.
– Ох, Шура, пожалуйста… – Она вцепилась в его предплечья.
– Пожалуйста что? Скажи. Пожалуйста что?
– Ласкай меня, пожалуйста…
– Таня, – прошептал он, – пальцами… или языком?
Татьяна застонала очень громко, и тогда Александр убрал руки.
– О боже мой, Шура, что…
– Надо бежать, – сказал он, помогая ей сесть. – Пора Энта забирать.
Она упала в его объятия.
– Мамуля, твоего сына нужно привезти с тренировки.
– Боже… Не могу ждать, Шура… – пробормотала она, осыпая его голодными поцелуями. – Не могу ждать ни секунды…"
"Но ей пришлось ждать несколько часов, а потом Александр любил ее так, словно была не среда и им не нужно было подниматься в пять утра.