Вечером в прошлый вторник, принимая ванну, она, проводя мыльной губкой по своим соскам, вскрикнула так громко, что Александр прибежал из гостиной, постучал в дверь и спросил, все ли у нее в порядке.
И в среду она сдала кровь на анализ.
После этого Татьяна рано ушла с работы, купила разной еды, купила для него новую одежду. Вернувшись домой, испекла немного хлеба, приготовила ужин. Александр работал допоздна, но он никогда не отказался бы от блинчиков, в какое бы время ни вернулся домой. Он пришел бы и сразу понял бы, что она хочет что-то ему сообщить, потому что именно так она ему говорила то, что было слишком важным для обычной одежды, для обычной еды.
Но потом в девять часов зазвонил телефон, и это была Кармен. Кармен говорила: «Ну и где же он?» – тоном женщины, который дозволен только женщине, говорящей о своем муже. И тогда Татьяна осознала, что, возможно, им этого не преодолеть.
А тридцать минут спустя этот чей-то муж вошел в дверь. Александр выглядел таким виноватым, таким раскаивающимся, таким грозным и в то же время растерянным, что не просто не мог смотреть на Татьяну, не только не смог поцеловать ее, или заговорить с ней, или заняться с ней любовью, – он даже не понял сквозь блинчики и ее полупрозрачный халатик то, что они означали: Шура, я должна сообщить тебе нечто фантастическое.
Татьяна подняла голову от коленей. Александр уже стоял перед ней, его глаза были полны черноты. А она и не услышала, как он подошел совсем близко. Бывший солдат всегда солдат, он умеет подкрадываться даже в обычной жизни.
– Пойдем, – тихо сказал он, наклоняясь к ней и поднимая на руки.
Александр внес Татьяну в дом. Усадив ее рядом с раковиной, он заткнул сток, наломал в раковину льда и налил туда холодной воды. Она думала, что он предложит ей опустить туда лицо, и собиралась возразить, пусть это и было бесполезно, – но он опустил в лед собственную голову.
Она понаблюдала за ним пять секунд, и ее собственное лицо заболело.
– Александр… – прошептала она.