Передаем беседу профессора Леонтьева о неравномерности развития капиталистических стран…»
Стриженые пацаны, во множестве облепившие подоконники дипломатического интерната, с восторгом глазели на роскошную серую машину, в густых сумерках подкатившую к самому подъезду. С заднего сиденья «Адмирала» небрежно, со слегка усталым видом давно привыкшего к таким поездкам человека выбрался Мишка Карась, небрежно помахал ручкой шоферу — поезжай, дескать. «Опель» и в самом деле тронулся с места, но тут же затормозил. Из него вышел Гоцман и, подхватив Мишку на руки, крепко стиснул его в объятиях.
Вдыхая крепкий, мужественный запах этого человека, ставшего ему родным, Мишка спросил:
— Бать, ты домой?
— На работу, Мишка, — приникнув щекой к стриженой макушке, ответил Давид. — Работы через край…
— Батя… удачи тебе… И за кино спасибо…
Гоцман бережно опустил пацана на землю. Постоял, пока Мишка бежал со всех ног к подъезду, отрапортовал что-то дежурному и скрылся за дверью. И усмехнулся, заметив, как жадно, с завистью глазеют из окон ребята на красивый автомобиль.
— Хороший пацан, Давид Маркович, — помотал головой Соболь, когда Давид снова сел рядом. — Боевой, прямо скажем.
— Надо тебе своим обзаводиться, Васька.
— Да не, мне еще рано, — хохотнул Соболь, — еще годиков пять погуляю свободно…
Если раньше коридор Одесского УГРО можно было сравнить с Привозом, то теперь это была больница в приемные часы или вокзал.
— Товарищ подполковник, мне ордера нужны! Тут же тюрьма, а не гостиница…
— Будут тебе ордера…
В кабинете Гоцмана кипела работа. Довжик и Тишак параллельно вели допросы двоих задержанных, а Якименко с воспаленными от недосыпания глазами копался в высокой стопке картонных папок с личными делами, время от времени делая выписки на отдельный лист и тихо чертыхаясь, когда дрянное перо рвало бумагу…
— Леша, собери весь урожай.
— Слышали? — вместо ответа насупленно произнес Якименко. — У Омельянчука дом сгорел…
— Как это?
— А вот так… Подожгли.