Они держались на некотором расстоянии друг от друга, и она не делала попыток приблизиться к нему. Он посмотрел на нее и увидел, что ее лицо стало спокойным и почти безмятежным, на нем не было заметно и следа слез. Она казалась безумно усталой. Внезапно она сказала:
— Этот следователь очень симпатичный. Думаешь, он нас подозревает?
Что ж, вот она, просьба о поддержке, какая-то детская необходимость почувствовать себя защищенной. И все же ее голос звучал так, словно ей все безразлично. Он резко бросил:
— Скажи на милость, а с какой стати он должен нас подозревать? Меня вообще не было в клинике, когда она умерла.
— Но со мной-то все не так. Я там была.
— С тебя быстро снимут подозрения. Доктора об этом позаботятся. Такое бывало и раньше. Ничего плохого не случится, если ты будешь сохранять спокойствие и слушать во всем меня. А я хочу, чтобы ты сделала следующее.
Она внимала ему смиренно, как дитя, но, глядя на ее усталое невыразительное лицо, он чувствовал себя так, словно находится в обществе совершенно постороннего человека.
Когда они подошли к озеру, она остановилась и устремила взгляд на воду. Из темноты донеслись приглушенные крики и шлепанье утиных крыльев. Он ощутил запах ночного бриза, соленого, словно морской ветер, и задрожал. Повернувшись, чтобы рассмотреть ее лицо, отмеченное печатью усталости, он представил совсем иную картину: белая шапочка медсестры, возвышающаяся над широким лбом, собранные в пучок желтые волосы, огромные серые глаза, не выдающие никаких чувств.
"Сестра Болем открыла дверь одного из однотипных домов по адресу: Реттингер-стрит, 17, почтовый округ СЗ-1, и ощутила уже знакомое ей зловоние первого этажа, в котором смешался запах масла для жарки, мебельной полироли и затхлой мочи.