Она привлекла меня к себе, поглаживая по голове, утешая и баюкая.
- Мужчины жестоки, моя девочка. Особенно когда мы их любим. Они словно чувствуют и вынимают нам душу ржавыми щипцами, кромсают ее тупыми ножницами и наслаждаются, когда мы истекаем кровью.
- Он…он же говорил на Льдинку «мой сын». Говорииил… а теперь как? Как? Почти два месяца его нет. Ни словечка, ни весточки. Ничего. Он просто нас бросил.
И впервые за это время зарыдала, прижимаясь к ней, хватаясь за ее хрупкие плечи.
- Сил нет. Больше нет никаких сил, ничего, каждый волосок на моем теле…потускнел, в сердце одна боль и тоска.
- Ну что ты? Что ты, моя девочка. Иди ко мне. Не надо так страдать, убиваться. У тебя сыночек. У тебя счастье. Твоя кровиночка. Никто тебя так любить не будет как он. Самый главный человечек в твоей жизни. Я мечтала о сыне. Ни один мужчина не будет любить тебя сильнее.
- А я… а я так люблю этого…этого бесчувственного Айсберга. Как же я его лю…ненавижу. Почему он так со мной. Он же…он же меня только убивает и убивает.
Гладит меня по голове, по спине. А я как будто ждала этого толчка, этой ласки и сочувствия и меня трясет от рыданий.
- А ты живи. Всем назло живи. И ему тоже. Не плачь. У меня сердце разрывается.
- У меня тоже.
- Слышишь? Льдинка плачет. Чувствует, что тебе плохо. Я пойду, принесу его. Покормишь. Хорошо? Это твоя жизнь, твоя судьба, твоя жизнь. Помни это. Нет ничего важнее наших детей.
Кивнула, прикладывая руки к груди, налитой молоком.
Я успела их полюбить. Они…они такие милые, такие добрые девочки. Они сами потянулись ко мне. Мы читали вместе книги, играли в шахматы, а малышка Анна учила меня португальскому языку. Она знает шесть иностранных языков.
А теперь здесь так тихо. И в этой тишине бьется мое сердце и сердечко Льдинки. Мы так одиноки.