Малыш периодически сосет грудь, а Марина дремлет, уткнувшись в его макушку. И тогда Петр смелеет и трогает ее локоны. Темные, пушистые, непослушные кольца. Он наматывает их на палец и подносит к лицу, чтобы втянуть запах, он касается их губами.
Но едва она просыпается – закрывает глаза, позволяя считать его немощным.
Еще нет сил встать, еще нет сил доползти и справить нужду. Он всецело от нее зависим. Плевать. Впервые в жизни это не напрягает. Да, хочется встать на ноги, хочется выползти из этого склепа, но он не торопится.
С любовью у нее был дефицит, а все остальное обычно могла предоставить. Только стряпню делала кухарка.
А потом приехал этот…сука следователь. Это она считает его ангелом во плоти, а Петр прекрасно знает, что это за птица и какого она полета, а еще - с какой помощью взлетела. И висяки, повешенные на невиновных, и взятки, и крышевание местных мажоров.
Он бы тронул его, да не просто тронул, а, на хер, шею свернул или посадил упыря лет на двадцать, да так, чтоб ему задницу раздолбили на зоне, но…не захотел. Пока….он присматривал за Мариной, пока заботился о ней, и пока она говорила НЕТ. И это НЕТ было настоящим. Он знал. Чувствовал, что там нет и намека на флирт с ее стороны. Слышал, как она говорила своей покровительнице о том, что не лежит у нее к следаку.
И Петр расслабился. Перестал следить…перестал подозревать, как обычно ревновать ее к каждой молекуле, а потом эта гребаная свадьба, и у него сорвало крышу, снесло, на хер, все тормоза. Услыхал его голос и всего передернуло, подбросило на постели, швырнуло так, что смог приподняться и прислушаться, о чем они говорят.
Как только сможет ходить, как только сможет вылезти из этой норы - следака отправит, на хер, подальше отсюда.
И дышишь ты тем, что тебе конвертики таскают с рынка, с автомагистрали, с твоих убитых дорог в городе, от мэра, чей сынок недавно сбил женщину с коляской, и она осталась инвалидом.