В большой коробке из скучного серого картона болталось несколько резцов разного диаметра, Гарафеев сейчас уже не помнил, как они правильно назывались, пара плиток линолеума, несколько образцов картинок и инструкция, прочитав которую они с Лизой выяснили, что для работы еще требуется куча всякого всего, которого в магазине днем с огнем не найдешь. Все-таки Гарафеев попытался вырезать картинку на линолеумной плитке из набора, но даже его силы взрослого мужика едва хватало, чтобы процарапать хоть маленькую бороздку, что говорить о десятилетней девочке! Он сообразил, что для работы нужен был другой линолеум, более мягкий, более дорогой и в разы более дефицитный.
Тут он сообразил, что занимается тем же, чем все записные неудачники, – брюзжит и жалуется, но ведь всегда, при любых обстоятельствах есть зона твоей личной ответственности, в которой ты можешь что-то сделать.
Гарафеев вспомнил одного своего пациента, академика, который умирал, и знал, что умирает, и давление у него было уже по нулям, но он диктовал Гарафееву какие-то формулы, потому что эти последние минуты все-таки принадлежали ему, и он умел распорядиться ими так, как нужно.
…Гарафеев, как умел, прибрался в квартире, потом сходил в магазин, где по дневному времени не было большой очереди, купил кусок мяса и сварил суп, прочитав инструкцию в книге «О вкусной и здоровой пище».
Потом заварил себе чайку и устроился за письменным столом жены.
Взяв историю болезни в руки и увидев там записи, сделанные собственной рукой, он будто провалился на двадцать лет назад, когда был молодым и неопытным, и любая ерунда заставляла его волноваться. Но дневники он тогда писал лучше, чем сейчас, подробнее и слова подбирал тщательнее."
"Гарафеев улыбнулся юному себе и открыл первую страницу. Не для того он взял историю, чтобы предаваться ностальгии.