Его пальцы занялись шнурками ее платья и принялись неловко распускать шнуровку – передняя часть платья упала с нее как с бесстыдной, пьяной шлюхи, почти обнажив грудь.
– Ты прекрасна, – прошептал Филипп.
– А ты весьма хитер."
"– С тобой, – уточнил он.
– Ну хорошо. Я прекрасна.
Тихо засмеявшись, Филипп провел кончиками пальцев – его прикосновения были нежны, как шепот, – по ее ключице, по мягкой выпуклости груди – дыхание Элайзы стало прерывистым, дразнящим.
Ла Вей еще раз нежно поцеловал ее, а его палец пробежал по вершинам холмиков ее груди.
Элайза сделала то, что так давно представляла себе: ее руки скользнули вниз к его твердым бедрам, и она прикоснулась к напряженному, ошеломляющему бугру его плоти.
Филипп со свистом втянул в себя воздух и раздвинул бедра, чтобы ей было легче добраться до его естества.
Это движение подстегнуло Элайзу – она снова прикоснулась к нему.
– Элайза! – прорычал Ла Вей, касаясь губами ее губ.
Ее охватило возбуждение и какая-то безудержная страсть.
Зацепив кончиками пальцев края лифа ее платья, Филипп рванул его вниз – Элайза оказалась обнаженной до талии.
– Святая Мадонна! – восторженно проговорил он, накрывая ее грудь ладонями.
Его пальцы стали с силой теребить ее сморщившиеся соски, и наслаждение от этого просто потрясло Элайзу. Она охнула, ее голова откинулась назад, и это дало Филиппу возможность пробежаться губами по ее горлу. А затем он нагнул голову и сжал губами ее сосок, пососал его, провел по нему сильным умелым языком.
– Филипп… Боже…
И тогда Ла Вей прижал Элайзу к себе, рассчитанным и грациозным движением, словно танцуя вальс, обхватил ее руками и увлек на диван.
Они оказались лежащими на боку лицом к лицу. Потом Филипп пробрался рукой под ее бедро и уложил ее ногу на свою. Их тела почти слились воедино – пах к паху.
К удивлению Филиппа, давление ее тела на его возбужденную, разгоряченную плоть заставило его почувствовать облегчение.
Его прерывистое дыхание, слова, быстро и хрипло произносимые то по-английски, то по-французски, слова благодарности – непристойные и общепринятые, осознание того, что она имеет власть над ла Веем, были невыносимо эротичными для Элайзы.