Подбежавшим к нему учителю и шоферу он объяснил, что с ним произошло, не скупясь на ругательства.
– Так, – сказал Платон Аркадьевич, – обопрись на меня, я отведу тебя обратно, и пошлем за фельдшером. Ян! Может, тебе для погони лучше машину взять?
– Он не проедет тут на машине, – сказал Опалин. – Слушай, брось меня, помоги ему. Тот, кто убил Берзина, вряд ли успел далеко уйти…
Однако Киселев не стал его слушать, а помог добраться до дома, после чего послал Кирюху за Горбатовым.
– Признайся, ты просто не хочешь, чтобы его поймали, – сказал Опалин.
Киселев загадочно посмотрел на лежащего, усмехнулся и подошел к натюрморту.
– А все-таки у нее был некоторый талант, – сказал он, разумея, очевидно, служащую теперь в Париже консьержкой Зинаиду Станиславовну. – Нет, Ваня, я ничего уже не хочу. Морду Берзину хотел набить, это да, но теперь это уже не имеет значения.
Через час Кирюха привез фельдшера, и Горбатов, осмотрев ногу Ивана, объявил, что тот, очевидно, повредил связки. Лекарств никаких у фельдшера не было, и он лишь посоветовал почаще прикладывать лед и поменьше двигаться как минимум ближайшие несколько дней. Льда не нашлось, и Опалин просто лежал, перекатывая в голове мучительные мысли.
Вскоре вернулся Ян, волоча за собой Верстовского, под глазом у которого красовался фингал.
– И ты не возвращался сюда? – заорал шофер, нервы у которого, видно, были на пределе. – И не проткнул его… – Он от волнения забыл нужное слово и сделал такой выразительный жест, что архитектор в испуге отшатнулся.
– Я его не трогал! Клянусь вам! Я был в деревне, меня там видели…
Тут вмешался Киселев и сказал, что надо послать за товарищами из ГПУ, которые будут вести следствие, а он пока проследит, чтобы Верстовский никуда не сбежал.