– Да, немножко…
– В кротовью нору провалилась? – спросил Опалин неестественно высоким голосом, чувствуя, как полыхают его щеки.
Марфа вздохнула.
– Кто ж крота рядом с огородом заводит, – проворчала она. – Гнать его надо… Он все попортит только…
Она не казалась ни смущенной, ни раздосадованной, хотя, впрочем, взгляд ее голубых глаз нельзя было назвать и безмятежным. Опалин сглотнул – и решился.
– Это ты его убила, – выпалил он.
– Ну! Уж и убила…
Он смотрел на нее и вспоминал, как она с легкостью принесла совсем недавно в усадьбу тяжелый арбуз, и как так же легко сказала, что пойдет обратно пешком… Марфа была сильна и вынослива, хоть и не производила такого впечатления, и страшно было представить, какой удар она могла нанести, если ее руку направляла ярость.
– За что ты его? – спросил Иван.
Он не особо надеялся услышать ответ. Марфа улыбнулась.
– Странно, что ты понял, – сказала она. – Витька и то не понял. А ведь он умнее тебя. – Она вздохнула. – Рубль он мой взял.
– Какой рубль? – переспросил собеседник, не понимая.
– Серебряный рубль, царский. Единственное, что у меня осталось от отца.
– А кто твой отец?
– Он был здесь управляющим. Ты, наверное, слышал о нем.
– Витольд Чернецкий? Тот, кто воевал на стороне белых?
– Он не всю жизнь воевал, – сказала Марфа, насупившись. – Ему вообще на войну было нельзя. Он не был создан для этого, ему бы жить да радоваться, как он в прежнее время жил. Женщины его любили…
– И твоя мать, значит, тоже?
– Конечно. Она горничной была в усадьбе, ну и… Они не были венчаны, он вообще ни на ком жениться не хотел. Даже на Лидии не хотел, а уж Федор Иваныч ей обещал дать хорошее приданое. Но мой отец сказал «нет».
– Он знал, что ты его дочь?"
"– Знал, конечно. Моя мать ничего от него не скрывала. Другим-то она, положим, и не говорила ничего. Незачем людям лишнее знать, от этого хлопоты одни. Вот я с тобой сейчас говорю, а это тоже, наверное, лишнее.
– Ты мне ничего нового не скажешь, – возразил Опалин, припомнив кое-как свои скудные сведения о том, как следует разговорить свидетеля.